Чтение онлайн

Уже после истории со злосчастной скульптурой и черепом, когда опять все спуталось и никто не знал, как с ним быть, я солнечным утром проходил по коридору и услышал его голос, гулко звучавший за полуоткрытой дверью. Я вошел.

Он меня не заметил - стоял спиной. Солнце било в открытые окна. Седые от зноя верхушки лип застыли, как на молитве.

Он был очень возбужден, и речь его походила на бормотанье. Однако, когда я вслушался, меня поразило, что он говорил четко, будто читал ло написанному. Речь, как я понял, шла о логике. Он иногда сам задавал себе вопросы и сам же на них отвечал. Потом я увидел мечущийся по потолку солнечный зайчик, присмотрелся и понял, что он говорит в микрофон. Мягко вращались магнитофонные диски.

– А как вы снимаете противоречие между логикой и внезапными открытиями?
– спросил он сам себя.

И тут же стал отвечать:

– Логика - это мышление в пределах открытого. Это мышление задним числом. Это установление связей между известными фактами. Поэтому при столкновении с качественно неизвестным ей делать нечего. Вот самый безупречный логически пример. И самый неверный. Когда Коперник сказал, что Земля вращается вокруг Солнца, ему ответили: “Чушь. Если бы она мчалась в пространстве, то ветром бы облака относило в противоположную сторону”. Логика безупречна. Чтвбы ее опровергнуть, потребовалось открыть закон притяжения и доказать, что облака мчатся с Землей, как единая система, то есть предмет. Поэтому логические умозаключения годятся только для событий одного порядка. Для событий качественно новых логика не годится. Фактически вся логика сводится к утверждению, что “если это было, следовательно, это будет”. Так давайте же применим этот главный закон к внезапным открытиям, и попытаемся найти их собственную логику, и не будем стараться навязать известное неизвестному, чтобы отрицать неисследованное. Факты говорят - внезапные открытия бывают. Заметьте - бывают, а не один раз были. Следовательно, они должны быть и впредь. Факты говорят - кпд их огромен. Логика говорит - следовательно, он и будет огромен. Так давайте же исследовать, чтобы найти способ использовать, а потом установим новую логику внезапностей, чтобы предсказывать невероятное.

Зайчики метались по потолку. Сода-солнце заклинал человека поверить в свое величие.

Солнечный день за окном. Гипноз радости. В носу щекотало, будто выпил шипучего. Этот напиток назывался “Содасолнце”.

Я вдруг подумал, что все это похоже на прощальную речь.

Или, вернее, на интервью. Он интервьюировал сам себя, и тот, кто задавал вопросы, был не глупее того, кто отвечал. Только вопросы можно было предугадать, а ответы нет.

– Как вы себе представляете такого рода мышление?
– спросил он сам себя.
– Это что же - знание априори или наитие свыше?

– Механизм я себе представляю так, - ответил он.
– Мышление внезапностями, эвристическое - от слова “эврика”, что это такое? Это следствие тоски. Тоска - это несформулированная цель. Но ведь несформулированная цель - это просто очень сложная потребность, к которой сразу и слов не подберешь. Но она есть. А ежели она есть, следовательно, она возникает по каким-то законам, которые ее вызвали. Но ведь наш мозг - это не только орган, который осознает законы, он еще и соответствует этим законам, построен по этим законам, вызван к жизни этими законами, создан этими законами. Когда наша потребность превышает какой-то порог, эти законы, вызвавшие глубинную потребность, сами отпечатываются в мозгу, как на фотопластинке, и тогда мы говорим - внезапное открытие. Я счастлив, что у Эйнштейна я нашел такое признание: “Открытие не является делом логического мышления, даже если конечный продукт связан с логической формой”.

Я был доволен, не смейтесь, даже почти счастлив. Я видел его серьезным, и об идеях его стоило подумать. Явно.

Я шевельнулся. Скрипнула паркетина. Он быстро обернулся.

– А… - сказал он спокойно.
– Сейчас кончу.

– Добрыи день, - сказал я и кашлянул.

– Если отбросить всякую клоунаду, чем вы интересуетесь на самом деле?
– спросил он в микрофон.
– Без дураков, понимаете?

– Я занимаюсь соотношением творческого акта и обычного мышления, - ответил он.

Он посмотрел в белесое от солнца небо и сказал:

– У Шекспира есть выражение: понять - значит простить. Но не кажется ли вам, что понять - значит упростить?

Он помолчал:

– …И не только в том смысле упростить, что к абсолютной истине можно только стремиться, а еще и в том смысле, что тот, кто упрощает проблему, должен быть сложнее самой проблемы. Иначе он упростить-то упростит, но ничего не поймет, кроме своей фальшивой схемы. А потому, чтобы человеку понять самого себя, ему надо как-то стать сложней собственного мозга, вот ведь какая штука. А как это сделать, вы мне не подскажете? Мы вот наблюдаем поведение друг друга и свое и стараемся понять. Но ведь в наблюдении участвует наш мозг, а он упрощает все, что понимает. Ведь понять - значит упростить, так мы договорились.

Мне показалось, что он ждет ответа от магнитофона. Даже жутковато стало.

– Но вот приходит акт творчества… - сказал он медленно.
– …И его не уследить… И результаты его всегда неожиданны… Не означает ли это, что в этот момент наш мозг на мгновение становится сложней обычного?

У меня шевельнулась догадка, от которой я сразу задохся. Но потом понял - чепуха.

– Не означает ли это, что в момент творчества наш мозг и физиологически и энергетически сложнее нашего обычного мозга?… - сказал он.
– Как вы считаете?

И выключил магнитофон.

19.
– ВЕРИТЕ!
– СПРОСИЛ ОН

– Все. Пока, - сказал он и вытер лоб.
– Потом надо будет еще сказать об Уоллесе, чтобы перейти к главному. А то все забывается.

– При чем тут Уоллес?
– спросил я.

При чем тут Уоллес? Старая, тяжелая для науки история.

Соратник Дарвина, который самостоятельно пришел к теории эволюции, а потом самостоятельно от нее отказался потому, что не смог ответить, откуда, с точки зрения эволюции, у человека человеческий мозг. В науке не любят вспоминать эту ИСТОРИЮ. Он сказал:

– Если более сложный организм происходит от менее сложного, если приспособление к среде происходит за счет случайных изменений в организме, если случайные изменения могут дать только минимальное преимущество новому виду, если случайные изменения должны соответствовать новым условиям, чтобы вид сохранился, то для образования человеческого мозга не было у человека ни времени, ни условий, ни предшественников, ни, что самое главное, нужд. Откуда этот феномен, единственный в природе - мозг, не порожденный реальными нуждами эволюции? В науке не любят вспоминать эту историю потому, что и сейчас точного ответа на этот вопрос наука не знает.

– Ну вот, все ясно, - сказал я.
– Признаете вмешательство сверхъестественных сил. Как Уоллес. Приятно поговорить с культурным человеком.

– Нет, - сказал он.
– Не признаю. Я верю в эволюцию. Только вот Уоллес изучал самые отсталые племена - почти пещерных людей - и написал: “Оказалось, что умственные способности их намного превышают необходимость… то есть нехитрые способы добывания пищи… а их мозг мало чем уступает мозгу рядового члена наших научных обществ… Таким образом, природой создан инструмент, намного превосходящий нужды своего обладателя”.

Насчет членов научных обществ - это предназначалось мне.

– Зря вы стали ворошить эту историю с Уоллесом, - угрюмо сказал я.
– Успеха вы здесь не добьетесь. Только закроете себе путь, в науку. На этом деле ломали себе шею люди не чета вам.

– Ученые, - сказал он.

– А зачем вам, собственно, понадобился Уоллес?
– спросил я и тут же догадался.
– Ага, понятно. Залетевшее откуда-то человечество, забывшее свою родословную. Значит, эволюция, только не земная, а где-то на другой планете. Стоит встать на эту точку зрения, и объясняются факты, доселе необъяснимые. А отсюда соблазнительная мысль - не является ли человек существом, прочно забывшим, на что он годен. А творчество - это внезапные воспоминания.