Чтение онлайн

– Вы себе не представляете, как это здорово - тави и человечество лицом к лицу! Излучение расшатает наши организ-мы, и мы выйдем под солнце из позорного ночного одиночества!

– А дальше?
– возразил Миччи, аппетитно посасывая головку кипрея.

– Что “дальше”?
– не поняла Тьоу.

– Ну предстанешь ты перед человечеством - такая шустренькая, юркая, с полупрозрачной кожей, слабенькими четырехпалыми ручками и уродливыми, по их понятиям, глазами - неужели ты думаешь им понравиться?

– А почему нет?
– Тавинка искренне удивилась.
– Они ведь тоже одни-одинешеньки на планете! Вот и будем дружить, Вы слышите, люди? Примите нас в братья!

Последние слова прозвучали безнадежно-отчаянно, как крайний аргумент в споре, как неожиданная петушиная нотка в голосе подростка. Солнце манило Тьоу крепко и непонятно. Она любила дневные краски, которые урывала для себя ценой обожженных глаз. Потом все тускнеет, сереет, выцветает, но эти первые мгновения Тьоу ухитрялась растянуть в памяти, дополняя солнечными бликами однотонный спектр фолля, Не меньше ее манили и люди. Но кому объяснишь внезапное желание сегодня остановить ту девчонку-грибницу, поболтать С ней, познакомить со смышленым зайцем вместо ожиревшей парковой белки? Тьоу цеплялась за ее курточку, окликала, дергала выбившуюся из-под капюшона прядь, но человеческий детеныш ее не понял. Вдруг и потом не поймут? Нет, лучше об этом не думать. В конце концов, даже Миччи ничего не хочет понять из тихой любви к уюту. Он не любит нового. Ни в большом. Ни в малом. Подскажи ему кто, он и своей осине запретит подрастать, чтоб дом ему ненароком не портила. Если, разумеется, не поленится. С ним и.это станется…

Тьоу замолчала, но слова ее задели Миччи:

– “Братья”, говоришь? Послушай, вон там топают твой будущие “братья”. Хочешь стать похожей на них?

– Миччи, будь объективен!
– возмутился Зииц, - Мы должны смотреть на людей с вершины нашей цивилизации, быть достойными встречи…

– Погоди. Я попробую сама. Ладно, Ми?

– Валяй. Только вы все равно меня не убедите.
– Миччи примял траву и лег, вяло отстранив от локтя неосторожного светлячка.

– Не понимаю, почему мне надо отказываться от внешности?
– Тавинка повернулась к Миччи и сердито пристукнула ножкой.

– Тьоу, да или нет?
– настойчиво переспросил Миччи, не открывая глаз.

Тьоу насупилась, отпрыгнула в сторону, взлетела на валун, сильно наклонилась к земле. Невдалеке сонная малиновка чиркнула коготком о намокший край гнезда. Малютка обабок хрустко расталкивал шляпкой мох. Жук-листорез в дурном настроении переползал на соседнюю ветку. Из-за деревьев вынесло шум проходящего вдали поезда, и тотчас, все сметая, налетел запах перегретого рельса.

– Пожалуй, нет. Но…

– Достаточно. Меня не интересует, почему нет.
– Миччи сладко зевнул и повернулся на другой бок.
– Взять хотя бы тебя, Зи. Я не верю, что тебе нравится спать под валуном…

– А почему ты решил, что нравится? Вовсе нет!
– Зииц независимо стрельнул язычком, слизнув с продолговатой шишки горьковатую капельку клея.
– Даже сухая елка приятнее безразличного камня. Но, не растеряв своего, мы должны научиться всему тому, что умеют люди.

Он подпрыгнул, распластался вдоль соснового ствола и завис, ритмично царапая пятками чешуйчатую кору. Неудивительно поэтому, что из дерева тотчас высунулась недовольная физиономия дядюшки Дилля. Поскольку никто его не заметил, он положил голову на руки и прислушался.

– Видишь, тебе мертво, сухо, но ты решил во что бы то ни стало догнать человека, - монотонно продолжал делиться сомнениями Миччи.
– А вот надо ли стараться? Ты об этом подумал? Человек глух к природе, он нас не слышит и не желает услышать. К тебе может забрести на пару слов крот. И осиновый корень прибьется с приветом и благодарностью, только помани. Лишь одно не под силу нормальному тавну: власть над машиной. Но, может, не такое уж это и великое преимущество?!

– Браво, юноша! Немножко назойливо, зато наглядно!
– Дилль оперся о разлапистую ветку, кряхтя, извлек помаленьку все туловище. Он был очень стар, желт и свои ослабевшие глаза непомерно увеличивал настоем бересклета.

– Здравствуй, будь вечен, дядюшка Дилль!
– виновато приветствовала старика Тьоу.
– Мы не знали, что ты отдыхаешь.

– Я догадался…

– А Грагги? Ой, вечник, тебе давно пора быть на Поляне!

Зииц, не отлепляясь от ствола, быстро обернулся.

– Мальчик мой!
– Дилль укоризненно понизил голос.
– Ты же знаешь, как я отношусь к опрометчивой возне с “Перекрестком”, кому только в голову пришло такое дурацкое название!. К сожалению, все тави разделились вроде вас: двое из треx “за”… Спрашивается, куда же деваться нам, которые не верят человека? Вот не верим - и все. Так, Миччи?

Миччи молча кивнул.

– Даи что нам, собственно, даст человек? Он роет и режет там, где бы мы просочились. Его окружают мертвые камни, металл, стекло. Даже дерево он сначала убивает, чтобы сжечь или в лучшем случае построить дом. Мне, старику, смешно искать с таким существом контакта..

При этих словах Зииц съежился, соскользнул с дерева, махнул рукой. Какой смысл тратить время, если все давно решено?

Пока они тут спорят, серебряные паучки на Поляне довязывают нити антенн. Старые уже подвели к поверхности толстые рудные жилы и теперь стягивают в узел пойманное солнце. Через несколько минут тонкое излучение, никого больше в мире не замечая, ударит по организмам тави и превратит их в дневные существа. О чем же тут спорить и причитать? Все ясно…

– Я побегу, - сказал Зииц.
– Мне поручено муравейник из-под экрана переселить. И вы не очень задерживайтесь…

Он скакнул на тропинку, догнал стайку шумливых детишек с пожилой невозмутимой тавьей-наставницей впереди, быстро перестроил их тройками, взял самого маленького на руки и бодренько со всеми вместе исчез. Дилль посмотрел им вслед, натужно сполз на землю, охнул, наступив на брошенную бутылку заскорузлой от старости подслеповатой ступней и оттого еще больше распалился:

– Когда-то на Земле царили рептилии. Среди многих суетились маленькие юркие ящерицы - наши предки. Внезапное космическое излучение убило гигантов, а мы скрылись в леса, отгородились деревьями от дневного света. Старые считают, следовало вытерпеть, приспособиться, и сейчас в мире было бы две братские цивилизации. Вопрос только: допустили бы мы развитие соперников из каких-то млекопитающих?
– Дилль неодобрительно фыркнул.

Грагги на Поляне ударили первый раз.

Миччи приподнялся на локте и, склонив голову, рассматривал одним глазом принесенный ветром клочок бумаги. Тьоу придвинулась, свесившись с валуна почти параллельно земле, и с болью притронулась к этой раздробленной, вываренной и засохшей жизни. Ей стало жаль незнакомое загубленное дерево, ведь в лесу хватает всякой бросовой хвои и листьев. Она подкинула клочок на ладони, дунула, бумага взлетела, едва не зацепив Дилля. Старик с отвращением изогнулся, пропуская ее мимо, и следил за ней до тех пор, пока ее снова не принял не умчал ветер. Потом тяжело вздохнул:

– Сорят люди. Однажды выпустят по недомыслию злую силу - и тю-тю наша планета! Вместе с нами. Мне-то в мои годы не страшно. За вас обижаюсь. Я тут на досуге задумался. Вот человек подминает природу, а сам изменяться не хочет. Тави, наоборот, так гнулись и сливались с ней, что почти потеряли себя. И теперь потихоньку угасают. А ведь мы живем на одной Земле. И путь у нас с человеком в общем один. Неужели же мы не можем помочь друг другу? Чувствую сердцем, права молодежь, вместе держаться следует, вместе веселей. А разумом не могу принять человека с его солнцем и его скоростями. Нет, жили мы без него пягь миллионов лет - и еще проживем!