Чтение онлайн

Не забыли и об указе царя, помимо Георгиев всем членам экипажей кораблей (новые «Варяг» и «Кореец» уже были заказаны у Вилли) было высочайше пожаловано звание гвардейских. Причём присваивался знак в виде силуэта корабля офицерам золочёного, нижним чинам серебряного цвета. Алексис, приложившая руку к организации встречи, постаралась, чтобы команды запомнили их на всю жизнь. Присутствовали на ней и я с Куртом. Даже меня, старого циника, впечатлило, что же говорить о восторженных юношах? Вал добровольцев помог скомплектовать новые части с высокомотивированным личным составом. Патронировать их взялась лично императрица, открыто объявив, что не допустит злоупотреблений. Попытки интендантов нажиться (ибо всё от сапёрной лопатки до портянок было высочайшего качества) пресекли чрезвычайно жестоко. Особо жадных и непонятливых судили военным трибуналом и старшего в чине приговорили к расстрелу. Приговор был приведён в исполнение ровно через неделю. Часть ворюг уволили со службы без права ношения мундира и без пенсии. Шум, крики об излишнем наказании, лёгкая фронда интендантского… Но всё разбилось о железное «я так велю». Выплеснувшись не только на страницы газет, события последних месяцев расшевелили общество, словно пчёл в улье, куда сунули палку.

Вот о втором потаённом дне знал ограниченный круг лиц. Я бы даже сказал – очень ограниченный. Только публичности они были совершенно чужды. Многих из них просто не знали, о других были в основной массе слухи, а не достоверная информация. И это было замечательно, поскольку императрицей готовился переворот с целью отстранения от власти Дагмары окончательно и бесповоротно. Нет, всё гораздо серьёзней, цель Дом Романовых. ВЕСЬ. Чрезвычайно разросшийся, он стал помехой для преобразований в России, поскольку монарху (причём любому) приходилось подыскивать должности ВСЕЙ родне. И не дай бог обделить! Потому и был разработан план: Дуббельт отправился крепить бдительность в Мукдене совместно с графом Игнатьевым-младшим. И не в одиночку, а с частью верных императрице войск. Этим удалось притупить бдительность членов Дома (тех, кто умный). Как результат: когда НАЧАЛОСЬ, вся эта шобла оказалась застигнута врасплох. Старший граф совместно с фон Веддингом в хорошем темпе начали отделять овец от козлищ, в результате чего некоторая (маленькая, правда) часть родственников Алексис скоропостижно скончалась. Что? Дикое Средневековье? А план Владимира Александровича по устранению малолетнего императора, которому и годика нет? Это как назвать? И ни хрена это не самооговор, помимо меня вели следствие агенты дворцовой полиции. И подтвердили на следствии арестованные гвардейские офицеры об этом намерении. А к ним и пальцем не касались, тут метода полковника Зубатова помогла. Каялись, паскудники, в ногах валялись, поняв, что Орловыми им не стать, зато картина Сурикова может иметь и продолжение. Чем, к примеру, плох Верещагин? Его «Апофеоз войны» и переименовать можно, или что-нибудь другое, но в этом же стиле. Как он к личности царя ни относился, но такое непотребство ему в голову прийти не могло.

Копали и насчёт англичан, вот только никто не мог припомнить даже отдалённые контакты с «лайми». Но и нарытого материала хватало. Правда была столь шокирующая, что даже Алексис не решилась её обнародовать.

В столь критической ситуации (ведь ясно, что необходимо радикально устранить угрозу) очень твёрдо повёл себя Николай. Ознакомившись с материалами, он лично приказал расстрелять виновных. Всех! Вот тут возник, не побоюсь этого слова, кризис: одно дело – во время мятежа резать мешающих тебе людей, совершенно другое – хладнокровно застрелить пожилую супружескую пару великих князей, хоть и бывших. Михень тоже по совокупности подвигов под расстрел попала. Бориска, сынок их придурочный, с подачи «доброжелателей» (вот тут, вне всякого сомнения, фон Веддинг-старший постарался), пьяный попытался прорваться ко мне. Результат закономерен – пуля (две, если точно), и с чего он решил, будто ему позволено размахивать стволом и орать угрозы в адрес всего корпуса? Расстреливать великокняжескую семью (вот ведь выверт истории) пришлось мне, поскольку ПРОСЬБУ императора и императрицы выполняют вне зависимости от её, скажем так, чистоты. Рука у меня не дрогнула, но, если честно, мне стало жалко Алексея. Он забавный гукающий малыш, а эти упырь с упырихой… Я им так и сказал, но, похоже, они не поняли мои мотивы. Материли нас (офицеры из группы «А» ассистировали) виртуозно, когда я зачитал приговор. Затем по выстрелу в висок – если что, то они самоубились, не вынеся тяжести содеянного. И на этом всё, в смысле из высшей аристократии. Офицерьё, что попроще, расстреляли прямо в Петропавловке. Остальным навесили срок и оставили гнить в одиночках здесь же. Дагмару я лично посадил на поезд в направлении границы. Официально она удаляется на родину, неофициально – невестка пообещала свекрови несчастный случай. На её пузырение и шипение мне было начхать. Генерал-адмирала по-тихому отправили за границу, но другим маршрутом. Остальные члены, хех, дома, да-да, уже с маленькой буквы, «добровольно» ушли в отставку со всех постов. Единственным исключением стал муж Ксении Александровны: он мигом понял, откуда ветер дует, и, попросив аудиенции, отказался от прав на престол. Алексис порыв оценила и оставила его на службе. Да, вот так-то, господа, службе! Мишкин принёс присягу на верность племяннику и сразу же попросился на войну. Почин поддержали и теперь формируют конный корпус. Что порадовало, так это ликвидация туркестанского «сидельца», слишком человечек был отвратительный.

Похороны прошли по всем правилам, Двор погрузился в траур. Обыватели, посудачив, переключились на другие темы. Но жадный молох войны напомнил о себе телеграммой от наместника, Стесселя Макарова. Отчёт, поступивший мне от Владимира, был куда более полным и скрывал в себе не только отставки некомпетентных лиц. При правильной подаче виновным светил трибунал. Поскольку японцы высадились в Быдзиво…

Феодосия. Местечко Шах-мамай. 187… г.

Невысокий, крепкого телосложения старик с выделяющимся подбородком и седыми бакенбардами, одетый в роскошный бархатный халат, стоял у берега моря с зажатой в руке кистью. Мягко улыбаясь, он рассматривал то утопающие в молочной дымке далекие горы, то смыкающее на горизонте море с синими небом, то медленно плывущий корабль, окутанный громадой белоснежных парусов. Взгляд его неспешно скользил дальше: по гладкой поверхности изумрудного моря, повторяя изгибы белых бурунов у берега; на мгновение останавливался на изогнутых ракушках, перламутровые бока которых выглядывали из песка.

Все эти красочные голубые краски моря и небо, перетекающие друг в друга мягкие тона и полутона, вкупе с криками чаек и мерным шевелением волн будили в его душе удивительное, почти экстатическое, чувство умиротворения. Испытываемые им в это мгновение посторонние эмоции, желания словно растворялись в физически ощущаемом спокойствии вселенского масштаба. Он внезапно осознал, что именно это чувство и есть конечный итог всего, Альфа и Омега человеческой жизни, когда ты одновременно осознаешь и конечность и бесконечность своей жизни, жизней других живых существ и суетность всех наших желаний, мечт, бед и потребностей. Вся эта наносная мишура в мгновение ока была смыта словно волной так любимого им моря.

Это ощущаемая им почти божественная осознанность своего существования настолько потрясла старика, что он нервно вздрогнул. Потом, обнаружив в своей руке кисть, подошел к стоявшему им мольберту с белоснежно белым холстом. Он чувствовал, что ему срочно нужно запечатлеть то, что он ощущал.

Кисть в его руке словно стала живым существом. Она не просто касалась загрунтованного холста, она жила на этой белой сцене. Быстро появляющиеся мазки зеленого, белого, синего, а потом снова зеленого цветов накладывались один на другого, создавая глубокий будто идущий из глубины изумрудный свет. На верху крутящиеся движения кисти создавали белыми мазками невесомые, пушистые облака, медленно плывущие куда-то в даль. Ближе к центру начинал появляться темный силуэт деревянного парусника с расправленными парусами, едва надутыми ветром.

— Господи, Ваня! — вдруг раздался испуганный женский вскрик. — Что э…? — голос дрожал и был едва слышен. — Ваня…

Старик резко обернулся. В нескольких шагах от него застыл испуганно застыл силуэт моложавой красивой женщины, в глубоких черных глазах которой читался сильный испуг.

— Ваня…, — на ее глазах навернулись крохотные капельки слез, через мгновение скатившиеся вниз, к уголкам рта. — Это же так …

Она перевела взгляд на художника и замолчала. Женщина ни как не могла подобрать слова, чтобы описать нахлынувшие на нее эмоции. Она, действительно, испугалась того мощного чувственного напора, что исходил от почти готовой картины. В какие-то доли секунды ее словно сильным потоком воды окатило волной ярких, потрясающе живых образов. Это было то парение в синей высоте неба, то мягкое скольжение по поверхности моря, то погружение в неведомые толщи воды или глубины земли. Однако, одновременно, она испытывала и восхищение потрясающей красотой рождающегося изображения, казавшееся окном в другой, совершенно настоящий, живой мир. Казалось, сделай несколько шагов вперед, протяни руку и ты окажешься на другой стороне.

— … Так красиво, — наконец она смогла договорить. — Это божественно красиво! Это не похоже ни на одну из твоих картин! Мне кажется, я даже слышу крик чаек, летающих над нарисованным тобой кораблем. Как это получилось?

Ни говоря ни слова, старик подошел к ней и протянул к себе ее миниатюрную ручку, затянутую в шелковистую перчатку. Так, крепко прижимая к своей груди узкую кисть, он и простоял несколько минут. Наконец, художник прошептал:

— Я просто очень счастлив, Анна. Я бесконечно счастлив благодаря тебе… и только сейчас я понял это окончательно и бесповоротно. Ты моя жизнь и судьба.

И долго еще стояли, прильнув друг к другу, фигуры Ивана и Анны, словно сросшиеся вместе кряжистый дуб и миниатюрная березка. За ними же еле заметно мерцал холст с почти законченным морским пейзажем, приглядевшись к которому можно было заметить много странного. Это и волнующееся море с перекатывающимися светлыми барашками, и бросающиеся в воду чайки с хищно оттопыренными клювами и лапками. Если же подойти еще ближе, то стало бы заметно слабое дуновение свежего морского бриза, несущего в соленый запах рыбы и водорослей.

Меня зовут Денис Антонов, тридцати двух лет отроду, и сколько себя помню, все время был помешан на картине «Штиль» Айвазовского. Боже, какое безумное число репродукций с этой картины покрывали стены и потолок в моей комнате… Крошечные с календариком, чуть больше из книг, большие из разворотов журналов, и просто огромные с музейных плакатов, которые родители каким-то чудом доставали на почте.

Я часами мог молча и совершенно неподвижно сидеть возле такой репродукции и внимательно ее рассматривать. Вглядываясь в каждую закорючку, мазок и даже точку, всякий раз находил в ней что-то новое, особое и будоражащее меня. От этого занятия родители не могли меня оторвать ни мультфильмами, ни сладостями, ни новыми игрушками и книгами, ценность которых в моих глазах была несоизмеримо ниже мятой картинки из журнала. Даже вездесущий ремень, выступавший у отца главным инструментом воздействия на молодую поросль в моем лице, не мог поколебать моей страсти.