Чтение онлайн

Это было странное чувство, для возникновения которого, казалось бы, и не было никаких причин. Оно напоминало прозрение, разрушение плотной пелены, которая все это время непроницаемой стеной стояла перед его глазами. «Это я во всем виноват! Я! Я же все делал неправильно! Не-правильно! Герой, бля! Возомнил себя спасителем целого мира! — сейчас все свои прошлые поступки, все свои планы он видел в совершенно ином свете; ему совершенно отчетливо стали видны совершенные им ошибки, его ни на чем не основанная уверенность в своей правоте, нежелание прислушиваться к другим. — Какой же я баран!».

А услужливая память, словно нарочно, тут же начала подкидывать ему старые воспоминания, где он вел себя, как последний идиот. Эти образы, яркие и живые картинки, словно красочный калейдоскоп начали сменять друг друга, заставляя его их проживать заново… Вот он вываливает из холщового мешка несколько десятков блестяще матовых наконечников, топоров и с довольны видом смотрит на обалдевшего городского кузнеца, в руки которого словно с небес свалилось баснословное богатство. И тут же перед его глазами всплывает лицо торговца Батисты, с неземным восхищением в глазах перебиравшего черные брусочки металла.

— Боже… Что я делал? — бормотал Тимур, автоматически перебирая ногами по протоптанной перед ним дороге. — Надо было сидеть и слушать, сидеть и слушать. А лучше бы, залезть в какую-нибудь нору и лежать там не отсвечивая! Я же всех их поставил! Все! Весь клан!

Память же ни как не успокаивалась, вытаскивая из своих глубин все новые и новые картины. Чего только здесь не было… И десятки городских зевак, целыми днями толпящихся перед строящимся диковинным серым домом; и пронизанные священным страхом и восхищением лица гномов, не отрываясь смотрящих на пламя из его рта; и дергавшегося в дико испуге отльстерского солдата, пожелавшего посмотреть на легендарного чешуйчатого зверя.

— Это все из-за меня, — в отчаянии шептал он. — Из-за меня…

В какой-то момент все эти беспорядочно возникавшие в его голове кусочки прошлого стали превращаться в связанные друг с другом фрагменты одного целого, суть которого только сейчас стала доходить до Тимура. «Я… Я привлек к клану внимание. Если бы не мои безумные идеи, то о них бы никто и не вспомнил. Топоры так бы и жили в своем городе, как и сотни лет до моего прихода, — это понимание своей виновности во всех мыслимых и немыслимых бедах, которые обрушились на тех, кто стал ему дорог, все сильнее и сильнее наполняло его. — Что же я наделал…».

С каждым новым шагом валенки на его ногах становились все тяжелее и тяжелее, а их жесткий войлок все больше напоминал железные тиски.

«Это же именно я втянул их всех в войну! Я! Я! — дикое чувство вины из всех сил рвалось из него; ему хотелось кричать — до хрипа, до стона. — Сначала с Шамором, а теперь и со всем остальным подгорным народом. Боже мой… Я же их всех обрёк на гибель…, — в груди словно поселился маленький зверек, который медленно с урчанием глодал его внутренности; дышать становилось тяжелее, он начала задыхаться. — …».

— А-а-а-а, — еле слышный стон вырвался его рта, пересохшего словно пустыня. — А-а-а-а…, — сделав его несколько шагов, Колин остановился, не в силах сделать больше ни шага. — Стойте…

Ноги гнома подкосились, и он подрубленным деревом свалился на дорогу, продолжая тянуть руку в сторону своего нового дома.

— Стойте…, — шептал он, замечая, как небольшие темные фигурки мелькают между стволами деревьев. — Стойте…, — Тимур начал скрести слежавшийся снег утоптанной дороги пальцами, разрезая их до крови кусочками льда. — Как же красиво…, — он перевернулся на спину и не отрываясь смотрел на сверкающие заледеневшие ветки деревьев, накрывавшие дорогу подобно сказочному шатру. — Как дома… под новый год. Красиво… Но почему так жарко? Мне очень жарко…

Непослушными расцарапанными в кровь пальцами, он скинул с головы мохнатую шапку и начал расстегивать ворот своего мешковатого ватника, но что-то ему мешало.

— Держите его, держите, — кто-то шептал или кричал (он не мог этого понять) возле его уха. — Кром, тролья отрыжка, хватай его за руки!

Колина подхватили на руки и куда-то потащили. Потом осторожно положили на что-то мягкое и пахнущее травами.

— Вот же дурьи бошки, не уберегли главу-то, — а все это время тот же голос продолжал что-то надоедливо бубнить прямо у него под ухом. — Застудился, похоже, лежа на снегу. Эх, бараньи головы! А я тоже хорош…, — что-то обжигающе горячее коснулось его пальцев, и он почувствовал боль. — Племяш, снегом чуть пальцы его разотри. Вишь, совсем заледенели. Осторожнее, осторожнее.

Мерно покачиваясь, телега тронулась с места. С хрустом оббитые железом широкие колеса катились по твердой дороге, везя мечущегося в бреду главу клана.

— Не уберегли, олухи, не уберегли, — с горечью продолжал бормотать плечистый гном с окладистой головой, ни на шаг не отходя от мерно двигающейся телеги. — Такую кровь загубили…, — он почти шептал. — Королевскую кровь загубили… Эх…

Подобно самому Горди, окружив телегу почетным караулом, шли и остальные. Только сейчас уже не было слышно ни хохота, ни радостного гогота. И гномы и люди шли рядом, стараясь не смотреть друг другу в лица. Каждый из них прекрасно понимал, что эта за болезнь уложила главу клана подобно бездыханному мертвецу. Пылающее от иссушающего жара тело, глухие хрипы в груди, прерывистая и непонятная речь — все это предвестники Бледной лихорадки, страшной болезни, косившей гномов и людей в зимнее время года… Зимой, когда от трескучих морозов в лесу лопались деревья и рыба замерзала в реках, она приходила в хижины бедняков, каменные дома торговцев и купцов, поместья и дворцы знатных особ. Ей было все равно, кого забирать с собой. Будь ты одет в ветхое рубище нищего или нежнейший шелк дворянина, она забирал всех…

— Кром, костер давай! Живо! — Горди, наконец, очнулся и отпрянул от телеги. — Что встал, как остолоп?! Воды теплой надо. Поить его надо часто, а то иссохнет от жара…, — гном начал что-то вытаскивать из-за пазухи, ковыряясь под бородой. — Да и есть у меня снадобье одно… Может и довезем главу-то. Ну-ка, придержи ему голову.

У остановившейся телеги уже стоял Кром и бережно держал голову Колина.

— Сильный жар, тролчья отрыжка! — покачал головой Горди, прикладывая лопатообразную ладонь ко лбу главы клана. — Лицо просто огненное. Плохо дело, — темная жидкость из фляжки гнома стекала по подбородку Колина, мимо его рта. — Эх, косорукий, голову выше подними…Варево мое даже не принимает. Не дай Подгорные боги, отходит…

— Дядя, как же так? — в ужасе взгляд Крома метался по воспаленному лицу Колина, отмечая заострившиеся черты лица, черные круги под глазами и ввалившиеся глазницы. — Но… мастер же великий маг. Дядя, — оторопелый гном вцепился в руку Горди, словно утопающий за соломинку. — Я… мы все видели, как он выпускал пламя из своего рта и рукой касался расплавленного металла. Он же не может умереть!

Горди же на эту полную отчаяния тираду лишь грустно улыбнулся и понимающе покачал головой.

— Такое случается… Даже великие короли древности были смертны, а ведь им подчинялись стихии огня, земли, воды и воздуха, — гном вновь наклонился к лежавшему и стал осторожно вливать Колину в рот настой из своей фляжки. — Подожди-ка, вроде очнулся. Владыка очнулся.

Лежавший, действительно, пошевелился. Сначала дернулась его рука, словно пытавшаяся что-то ухватить, потом он начал что-то шептать.

— Они идут, идут… А где все? — Колин с широко раскрытыми красными глазами вцепился взглядом в склонившегося перед ним гнома. — Враг уже близко! Что вы стоите? — он пытался повернуть голову в сторону, но скованное болью тело его не слушалось. — Все на стены! Хватайте копья и секиры и быстрее на стены! — тело Колина еще раз дернулось, словно он пытался привстать. — Что это? Вы слышите? — глаза его бешено метались в глазницах. — Слышите? Это враги! Они уже близко! Они уже на стенах! Поднимите меня! Быстрее! Поднимите меня! Я должен быть там…, — вдруг он шепчет уже другое. — Торгрим где? Где он? Позовите его кто-нибудь… Скорее. Пусть вскрывает арсенал. Мы взорвем к черту эту гору! Что он там возится? Мы же с ним обо всем договорились. Быстрее! Прячьтесь! Все со стены! Уводите всех в дальние штольни…