Чтение онлайн

Их-то все устраивало – госдачи, госквартиры, госмашины. Спецбольницы, спецсанатории, спецмагазины.

Хотя перемены были. Хрущев разрушил ЛПХ и кооперативы, развалил плановую систему, и пятилетки стали чем-то вроде ритуала. Из социализма было убрано все живое, все, что было способно развиться. Закостенело все. Замерло.

Девиз «Наша цель – коммунизм!» превратился в пустопорожнюю мантру, эту цель выхолостили совершенно, место реальных дел заняла софистика.

Хватило двух поколений, чтобы компартия совершенно разложилась и протекла либеральным гноем. Яковлев, Горбачев, Шеварднадзе, Ельцин всего лишь завершили процесс, похоронив и КПСС, и СССР.

1991 год удручающе повторил год 1917-й. Снова развал, распад, криминальный беспредел. Вот только нового Сталина не видно было, чтобы поднять страну, чтобы убрать предателей и дураков.

Может, Путин хотя бы с 2018-го отсеет либералов из правительства?..

Геша поморщился. Господи, о чем он только думает? Путин еще и не родился! А на дворе – 1944-й. Ясно тебе, Геннадий Эдуардович?

Ясно, вздохнул Репнин. Чего ж тут неясного?

Убирать надо Хрущева. И Булганина, а пуще того – Маленкова.

Небось эта троица и помогла Сталину скончаться не в свой срок, а «скоропостижно».

Какую самую великую, самую непоправимую ошибку допустили коммунисты во второй половине XX века? Они позволили втянуть себя в холодную войну. А цель должна быть совершенно иная – экономическая борьба!

Путин однажды повторил вслед за либералами, что социалистическая экономика неэффективна. А кто пробовал сделать ее эффективной? Косыгин с его рыночными реформами? Так ему не дали! Горбачев, может, со своей идиотской «перестройкой»? Так перестройка – это всего лишь броский лозунг. Никакой многолетней программы с планом мероприятий, сроками, финансированием, ответственными лицами – ничего этого не было. Только одно лишь слово, за которым пустота и звон.

Экономическая борьба – это единственный способ «догнать и обогнать Америку», доказать, что управляемое плановое народное хозяйство может не только конкурировать с капитализмом, но и лидировать, поднимать благосостояние всех, а не одних олигархов со свитой – «средним классом».

Умело, правильно развивать экономику – так, чтобы всего хватало, чтобы советский рабочий не завидовал американскому или немецкому, а гордился тем, что в Советской стране лучшие в мире танки, самолеты, ракеты, легковушки, телевизоры, ЭВМ, женские сапоги и много чего еще.

И тогда, быть может, построение коммунизма никому уже не покажется неосуществимой мечтой, а станет насущной задачей?..

– Товарищ командир!

Геша повернул голову, выныривая из дум. К танку подбежал Федотов.

– Товарищ командир! Там… это… приказ Катукова: выдвигаемся!

– Куда? – привстал Репнин. – В Линц?

– Не-е! – осклабился башнер. – В Зальцбург! Говорят, оттуда до Германии – час пешком!

Геша не ответил.

«Началось! – колотилось у него в голове. – Началось!»

Прочистив горло, Репнин скомандовал:

– По машинам!

«В ночь на 11 сентября бригада вышла на исходные позиции для атаки и в 6.30 утра после короткой артподготовки пошла в наступление. Первую полосу преодолели без особого сопротивления. Мой танк шел правофланговым в боевом порядке роты. Справа никого не было, кроме пехотинцев. Мы преодолели вторую траншею, приближались к третьей, ведя огонь по противнику. Вдруг – удар, танк дрогнул и стал произвольно делать разворот. Миной было повреждено и разбито несколько траков гусеницы.

Я, механик-водитель и заряжающий вышли из танка, а наводчик остался прикрывать нас огнем из пулемета. Достали с башни запасные траки, отсоединили разрушенные от гусеницы и подсоединили запасные. Ослабив правый ленивец, натянули их тросом. Быстро устранили неисправность.

В это время по нам начали бить из миномета. Разрыв. Осколки вошли мне в грудь и в руки. Как потом выяснилось, осколок, который летел в сердце, ударился о стальную пластину, которую мы, танкисты, всегда носили в левом нагрудном кармане гимнастерки, порвав карточку кандидата в члены ВКП(б). Так что эта пластинка спасла мне жизнь. Кровь хлынула из большой раны выше колена.

Я крикнул, что ранен. Ринат достал аптечку и выскочил из танка. Оттащил меня в воронку, в которой уже собрались раненые пехотинцы. Артамонов, закончив устранение неисправности, продвинул танк вперед до укрытия и вышел из него. Подошел ко мне и спросил: «Ну как дела, командир?» – «Вася, идите в бой. Золотухин, принимай команду».

Уже в госпитале врачи установили, что у меня было шестнадцать ран. Многовато для первого раза…»

[962]

Германия.

21 мая 1944 года

Рассвет еще не пришел, но небо на востоке уже заметно просветлело. Размыто чернели горы.

Стояла необыкновенная тишина, почти что неестественная.

Неподалеку от реки Зальцах скопились сотни танков, но вся эта армада глыбилась нагромождением стали, забытой и недвижной.

Репнин опустил бинокль и вновь поднял его к глазам, повел севернее, где еще недавно стоял железнодорожный мост.

Отсюда до Мюнхена всего сто сорок пять километров. Немцы разобрали рельсы на целом перегоне, а мост взорвали. Вон его пролеты и фермы, из воды высовываются.

А рельсы пошли в дело – на той стороне непрерывно идут то ли девять, то ли двенадцать линий обороны. И когда они только успели?

Геша посмотрел на часы. Без пяти четыре. Скоро начнется…

Стянув танкошлем с головы, он прислушался.

– Летят вроде… – ясно донесся голос Бедного.

– Рано еще… – раззевался Борзых.

– Да точно тебе говорю!

Гул словно проявился в небе – вот не было, и вдруг стало опадать низкое угрожающее гудение. В призрачно-серых сумерках проступили черные точки над обрезом гор – это шли самолеты.

Сотни, тысячи самолетов!

Первыми прошли «Пе-8», они летели очень высоко, поэтому обходились без сопровождения, не боясь атак «мессеров» и «фоккеров».

Второй волной накатывали «Ту-2», «Ил-4» и еще какие-то новые машины. Истребители прикрытия страховали их снизу и сверху.