Чтение онлайн

А врачи и художники из салона — растлители и чудотворцы из салона — посмеиваясь, показывали мне другие голограммы, невероятной, порочной, чудовищной красы — и я отрывался. Чудесное мейнское словцо: я отрывался от корней, становился личностью и боевой единицей сам в себе, потихоньку себя осознавал.

Можно было вколоть цветной или светящийся рисунок под кожу.

Можно было отрастить любую шевелюру, поставить на черепе гребень или жёсткий ёжик, заплести косы или жгуты, отпустить бакенбарды. Строение кожи на моём лице не позволяло отпустить бороду, но весёлый недочеловек с орнаментом из стеклянных шариков по всему лицу обещал всё исправить, если мне захочется. Можно было отрастить рога, клыки, когти — и превратиться в роскошную бестию, навсегда или на время. Можно было побыть не собой — и снова вернуться в себя; можно было попробовать чего-то совсем другого, можно было любоваться собой и играть собой, как красным зайчиком лазерного луча.

Можно было всё.

Я разглядывал изображение гибкой нагой девушки-недочеловека, на спине которой был рисунок — как трещина в мироздании и в её теле, и на месте её позвоночника, в нарисованной глубине Простора, таинственно мерцали абсолютно достоверные звёзды. Лицо обычного гуманоида каким-то фокусом превращалось в ухмыляющийся череп с кровавыми искрами в глазницах — но саркастическая ухмылка невероятным образом оставалась живой и разумной. С голограммы мне улыбалась рыжая девчонка с усиками бабочки или цикады. Я увидел живого человека, чья кожа блестела, как полированная бронза, а лицо, полускрытое золотой чёлкой, походило на тронутый патиной лик древней статуи. Я любовался, вожделел — мне хотелось попробовать всего.

Но лавиец, бледный, с металлической мушкой над верхней губой, предложил выбирать на моём родном языке — и я стряхнул наваждение.

— Товарищ, — сказал я тихо и ткнул в тавро на щеке, — сделайте, пожалуйста, чтобы у меня на лице не было этого знака. Уберите его, пожалуйста. Насовсем.

Подвижное и лукавое лицо недочеловека на миг замерло — но он тут же улыбнулся.

— Товарищ кэлнорец, — сказал он на кэлнорском, — вы — очень интересная личность. Я кое-что знаю о вашем родном мире, но о бойцах Железной Когорты, желающих избавиться от знака собственного высокого статуса, я даже баек не слышал. Ведь истинным бойцом можно стать только по праву рождения, да? Кровь и раса же… Вы ведь появились на свет с этой хре… штуковиной?

— Да, — сказал я. — Я родился, это наследственная штуковина, но вы, может быть, можете как-нибудь ее срезать или выжечь? Если это больно, ничего.

— Ваша отвага, товарищ боец, внушает уважение, — сказал лавиец серьёзно, — но убрать не выйдет. Вы, очевидно, знаете: создавая эту модификацию, предки генных инженеров Кэлнора постарались на славу: боец мог потерять полчерепа, но не эмблему Железной Когорты — логично? Так что, срежем мы или выжжем — клеймо восстановится вместе с вашими живыми тканями. Впрочем, мы на Мейне и нашему разуму нет преград, товарищ. То, что нельзя отскрести, можно замазать.

— Как это? — поразился я, и лавиец показал, как.

Биологический грим, пояснил он, накладывается, как вторая кожа, а уж на нем мы нарисуем все, что угодно. Шрам, чешую, имитацию татуировки — хоть третий глаз. Только выбирай.

— Я могу сделать вас на некоторое время настоящим мохнариком, живым мертвецом, языческим божеством или боевой машиной, товарищ, — пообещал художник. — Я всякое делал. Только скажите.

Я выбрал. Лавиец возился со мной несколько часов, но результат стоил того. Когда работа была закончена, я с наслаждением увидел в громадном зеркале странное и безродное существо, помесь кэлнорца с генетическим мусором — или, если хочешь, Проныра, мусор как таковой. На моей голове топорщился жесткий ежик цвета латуни, а во всю щеку расползлось багровое родимое пятно, из которого росли целые пряди длинных рыжих волос. Оно выглядело не как грим для игры, а как настоящая мутация. Художник пообещал, что маскарад продержится не меньше шестидесяти суток — и я упоенно думал о шестидесяти сутках, свободных от Кэлнора и от статуса ЮнКомСотни с высоким индексом.

Я хотел ощутить себя свободным и цельным — а в роли ЮнКомСотни с индексом больше ста это не выходило.

А лавиец, стянув латексную перчатку, подал мне руку жестом восхитительного мейнского доверия.

— Приходи, когда начнёт смываться, товарищ, — сказал он совсем по-свойски. — Мы сделаем что-нибудь еще. Шрам. Коросту. Протез щеки… ну, придумаем.

— Спасибо, — сказал я прочувствованно. — Вы, товарищ, меня очень здорово поняли.

Лавиец улыбнулся и кивнул.

Между тем, сердце у меня колотилось, словно после тяжелой тренировки. Я наслаждался ощущением невероятной власти над собственным телом. До сих пор такой власти не давал никакой спорт: ловкость и физическая сила были моей обязанностью, очередным долгом перед великой Родиной, а изменение лица — личным желанием, крамолой, преступлением и неизъяснимым запретным кайфом.

Я снова крал себя у Кэлнора.

Выйдя из мастерской лавийца, я увидал в гостиной, изображающей рубку крейсера, Эрзинга, Дотти и Жука, они встретили меня восторженными воплями — праздник продолжался. Эрзингу выкрасили его бесцветные волосы в алый цвет с золотыми кончиками и подняли их стоймя, превратив голову в горящий факел. Дотти щеголяла копной косичек, в каждую из которых вплели неоновую нить — а в крыло носа сестренки вставили крохотный сверкающий камешек. Панцирь Жука сиял, как никелированный — яркое серебро сходило в синь к его голове и в зелень — к лапам.

Мы стали яркими, как вспышки ракет в ночных небесах, подумал я с наслаждением.

Мать Хейр, помолодевшая и весёлая, с серебряной мортисянской звёздочкой вокруг наружного угла глаза, восхищенно ахнула, увидев нас.

— Орлы! — воскликнула она, всплеснув руками. — Потрясающе! Я уверена, Простор содрогнется! Можно считать, что Галактика уже у ваших ног.

Почему-то это ее замечание (изрядно насмешливое) вызвало у всех нас, считая Жука, ту детскую радость, от которой хочется прыгать и кричать — а я-то думал, что уже слишком взрослый для этого чувства.

Меня тревожила только одна вещь.

Я увидел, как Мать Хейр расплачивалась с художниками из салона кредитками Лави, плотными прямоугольниками перламутрового оттенка — и я мгновенно вспомнил вечные поучения родни. Я, выходит, вынудил Мать, которая и так бесконечно много для меня сделала, потратить деньги на ерунду?!

Неужели, подумал я почти в панике, Мать сейчас думает, что у меня глупые и разорительные прихоти?! Я беспомощно взглянул ей в лицо, боясь увидеть на нем привычный упрек — но Мать неожиданно улыбнулась и погладила мою голову в непривычной жесткой щетинке: я почувствовал, как щетинка шуршит о её кожу.

— Уж не жалеешь ли ты этих денег, Ли-Рэй? Не стоит. Нам всем хотелось отметить твое прибытие чем-то веселым — а оплатил Кэлнор.

— Мамочка с утра продала пару ваших регенерационных блоков! — не удержалась Дотти. — С той станции, откуда ты.

Я растерялся, не зная, как к этому отнестись. Эрзинг хлопнул меня по спине тяжеленной перчаткой бронескафа:

— Мейнец празднует победу над системой за ее счет! — сказал он весело, и я понял, что случилось настоящее чудо.

Меня назвали мейнцем.

— Я — такой же недочеловек, как вы, да? — спросил я с робкой и радостной надеждой.

Жук тронул усом грим на моей щеке.

— Почти, — сказал он. — Не совсем, но издали похоже.

Наверное, подробный рассказ о таком пустяке, как игра подростков в красу адову, кажется тебе слишком длинным, Проныра. Но это было очень важно для меня.

Почти как первый бой. Даже больше, чем первый бой: к бою я был с младенчества готов, а к свободе — нет.

В тот день я почувствовал себя окончательно освободившимся.