Чтение онлайн

– Если ты мужчина – ты Непобедимый Ветер, и все верещат от восторга, а если ты женщина, на свою беду, – так сидишь укутанная, как рабыня, не смея пикнуть. Это несправедливо! Разве я – не Непобедимый Ветер? Чем я хуже этих мужланов?!

Сейад ухмылялась, покачивая малыша; Шуарле хихикал:

– Раадрашь завидует принцу! – Но Раадрашь в конце концов отвесила ему подзатыльник, и он, якобы всхлипывая, уткнулся в мои колени. – Госпожа, эта жестокая женщина когда-нибудь убьёт меня!

Тхарайя взирал на нас сверху, милостиво улыбаясь, – истинно Непобедимый Ветер – и я прыснула. Между тем наш кортеж подъехал к городским воротам. Сторожевые статуи – красные драконы с нетопырьими крыльями в кривых когтях на сгибах и бычьими головами, в разинутых пастях которых отчего-то росли тигриные клыки, хмуро смотрели на суету мелких людишек у своих чудовищных лап; городская стража обнажила в знак приветствия сверкнувшие клинки, простой люд махал руками и кричал: «Медное Крыло, живи вечно!»

И всё это вдруг так напомнило мне что-то, что кольнуло под сердце. О, я сумела бы додумать эту мысль до конца и всё понять, если бы Лаш-Хейрие не был так опьяняюще прекрасен!

Эти дома лепили из красной глины, эти городские стены возвели из красной глины, смешанной с землёй. Над красными заборами зеленели деревья садов – но дворы надёжно скрывались от глаз: чужой взгляд острее иглы, беспощаднее ножа и может навлечь беду. От дурного глаза женщины укутывались в плащи, а мужчины носили красные одежды и блестящие побрякушки вроде гранатовых ожерелий, по поверью, убивающие зло, – оттого и Эдуард был закутан в алое с золотом одеяльце. Город был красный и зелёный, яркий и шумный: босые мальчишки в красных лоскутьях, с браслетами из стекляшек на запястьях, сновали в толпе с кувшинами воды, предлагая напиться за грош; солидные господа, носящие окладистые бороды, косы и золотые кольца в ушах, пили кавойе и беседовали под навесом из реек, увитых плющом; женщины прямо-таки купались в цветных шелках, выплеснувшихся из лавки на уличный прилавок; сияли золото и сталь в мастерской оружейника, а рядом молодой парень в одних коротких штанах и стеклянных бусах на голом теле как-то вытягивал из ничего изящный глиняный сосуд на вертящемся столике…

У меня кружилась голова. Мне протягивали фрукты и цветы над руками стражи. Юноша-нугирэк в живописных лохмотьях, с лукавой круглой физиономией, отбивал сложный ритм в маленький барабанчик и пел весёлую непристойную песенку, вскрикивая «хэй-я!» после каждого куплета. Рядом девушка, тоже кочевница, тоже узкоглазая и круглолицая, в одних медных обручах на голом гладком коричневом теле, танцевала в пламени костра, горящего на широком медном блюде, смеясь и выдыхая язычок рыжего пламени на каждое «хэй-я». В крохотных соломенных клеточках звонко свистели и трещали большие зелёные усатые букашки. Насквозь пропитанный маслом мужичок продавал всем желающим кусочки поджаренного теста в виде лягушек. Отовсюду пахло геранью, лошадиным навозом, розовым маслом, фруктами, горячим хлебом, жасминовой эссенцией, пылью и бараниной, приготовленной в меду с перцем. Кортеж буквально протискивался по узкой улочке, мощённой булыжником; нам улыбались и тянули руки, чтобы прикоснуться к шерсти коня Тхарайя или к деревянным ободам повозки. Опаляющей жарой, давкой и общей радостью город напоминал бальный зал в большой праздник…

В этот момент в мире вообще не существовало зла.

На самом деле они тут все были – сплошное зло: и мужики, и девки, и звери, и мухи. И жарища. И дети. Все эти язычники, Божьи враги, холуи Той Стороны. Я не думал, что всё будет настолько паршиво.

Я ведь достаточно читал о войне. Послушать других, так это ж всегда весело! Я легко могу себе представить, что было бы, напади мы на наших соседей с континента. Соседи у нас всё-таки люди нормальные, верующие люди, я хочу сказать. И они не прут на рожон с этими сумасшедшими улыбочками. Если в человека не вселится демон, человек так не может! Дико было с ними рубиться – из-за этих их улыбок перед смертью. Как с выходцами с того света.

Если человек боится Бога, ему не придёт в голову сожрать яд и подохнуть просто за здорово живёшь, как эти черномазые курвы, которые тут валялись с кем попало, видите ли, а ублажить моих ребят им оказалось до смерти неохота! Но эти, которые отравились, оказались ещё не самым худшим случаем.

Мы ведь положили этот поганый город под себя! Ну некому тут было рыпаться, некому – как же получилось, что не вышло ни победы настоящей, ни безопасности настоящей?! Ведь мои волкодавы рассказывали, каково это обычно, – а мои волкодавы изрядно повоевали в других кампаниях, будьте покойны, дамы и господа! Обычно город, который под тебя лёг, трясётся в ужасе, прячется по чердакам-подвалам, готов всё из сундуков вытряхнуть, лишь бы не всех поголовно резали, на четвереньках ползает. Но, будь оно проклято, почему ж не этот город?!

Здесь в первый же день этой войны убили моего бедного Жерара. Да как! Честное слово, если бы он был убит в бою, это ещё не показалось бы таким ужасным – но ведь бои в городе к тому моменту уже закончились! Мы, в сущности, уже и не воевали – мы развлекались. Тут было полно удивительной дряни. Мы просто бродили повсюду и рассматривали эти диковины, эти статуэтки всяких богопротивных монстров, эти побрякушки – явно драгоценные, но тоже непристойные по виду… Стивен, болван, нашёл пузырёк с каким-то благовонием, полился им, как духами, – а запах совершенно не собирался выветриваться, просто с ног сбивал. Поэтому он запер гадёныша-монаха в каком-то пустом доме, в комнатушке с крепким запором, приставил к дверям солдат, а сам пошёл купаться в фонтане. Я, Альфонс и Жерар тоже собирались, но тут волкодавы притащили эту девку.

Она была вроде бы и не похожа на шлюху: побрякушки, тряпки – всё это выглядело недёшево, да и сама очень ухоженная, хоть и черномазая. Только взгляд у неё был как у шлюхи – слишком смелый, спокойный, даже какой-то весёлый. Эта гадина посмотрела на меня, усмехнулась, облизнула губы, повела плечами и сказала что-то – я так понял, что может многое показать, если солдаты её отпустят. И ведь я хотел… Господь уберёг.

Всё потому, что Жерар на неё смотрел с интересом, и я решил его порадовать с королевской широтой.

– Вроде бы наша первая на этом берегу, – сказал я. – Ты так отличился в сегодняшней драке, что заслуживаешь награды за доблесть. Сколько нынче на твоём личном счету? Человек пять?

Солдаты вокруг одобрительно засвистели, а Жерар и вправду страшно обрадовался, раскланялся и приказал им отпустить девку. Он решил с ней в галантность поиграть, улыбнулся, подмигнул, всё такое. Она тоже разулыбалась, качнула бёдрами и сама подошла – да так шла, что все вокруг слюной истекли: крутила задом и грудью просто на диво, всё качалось и двигалось… гнусно, но заводило. Сама обняла Жерара за шею, обвилась вокруг и поцеловала, как настоящая шлюха; на нём еле штаны уцелели. Поцелуй занял минуты полторы, не меньше – и вдруг Жерар захрипел и рухнул на землю. Это было так неожиданно, что все оторопели. Смотрели на него, ошарашенные, оглушённые, а его корчило как припадочного, аж кости трещали, выгибало, пена пёрла изо рта, глаза вылезли из орбит, лицо посинело, потом почернело… Вроде бы никто это с девкой сразу не связал; меня только через минуту, наверное, осенило, и я посмотрел на неё. А она расхохоталась, сняла и швырнула мне кольцо – и прямо в тот миг, когда к ней дёрнулись солдаты, воткнула себе под грудь нож Жерара. По рукоять. Смеясь!

И вот же ведьма! Ведь никто не заметил, как у неё этот нож оказался! Все смотрели на её задницу, а не на его нож, да к тому же эта гадина его так лапала… Она, наверное, могла бы и саблю отстегнуть – и никто бы не заметил. И меня передёрнуло задним числом. Господи, я же сам её хотел…

Альфонс надел перчатку, поднял её кольцо и показал мне. Массивная вещица, серебряный бутон перстня лёгоньким толчком раздвигался в полое лезвие, а из этого лезвия ещё сочилось что-то чёрное и кровь Жерара. Мёртвая шлюха, с открытыми глазами, лежала на земле в кровавой луже и улыбалась; от её вида просто оторопь брала.

Вот тебе и победа, и награда. Кто-то побежал за братом Бенедиктом, но пока бегали, Жерар, бедняга, уже кончился. Бенедикт остался молиться над трупом – а я приказал собрать всех наших людей на ярмарочной площади, чтобы призвать к осторожности и осмотрительности.

Опоздал.

Мне потом понарассказывали историй. Я ещё подумал, хорошо ещё, что вина на здешней ярмарке мы почти не нашли, и солдаты были трезвы, а то вышло бы гораздо хуже. Пока мы осматривались, здешние ведьмы убили ещё троих, которым только и хотелось слегка расслабиться после боя. Дамы и господа, здешние шлюхи, оказывается, таскали с собой стилеты и боевые иглы! И знали, куда воткнуть эту штуку, демоны бы их сожрали!

Разумеется, солдаты озверели. Я сам был в точно таком же расположении духа: кого тут жалеть?! Солдаты с моего флагмана кричали: «Тут же настоящее демоново гнездо, ваше высочество! Спалить его – и вся недолга!» – а мне показалось глупо возражать очевидным вещам…

Но здешние дома не горели, хоть тресни! Мы лили масло на стены, бросали охапки соломы – а вся эта дрянь только чадно тлела без огня, и всё. Похоже, всё тут было заколдовано. Какая-то старая ведьма выскочила прямо на солдат, вся раскосмаченная, в разодранной рубашке – а голая морщинистая грудь моталась в прорехе, как потрёпанная сума бродяги – и завопила что-то, замахиваясь руками. Стивен вскинул пистолет и вышиб ей мозги – а из-за забора рядом с ним кто-то плеснул целый таз крутого кипятка, и солдат, которого окатило по пояс, заорал ужасным голосом. И вот тут-то и пошла настоящая потеха!