Чтение онлайн

Нестерпимо.

Господи, Владыка милостивый, спаси нас всех от погибели душ!

Весь этот бесконечный и ужасный день я просидел взаперти.

Кладовка, в которой меня заперли, имела единственное крохотное оконце под самым потолком, откуда, подобно как бы обструганному бруску из жёлтого тёплого дерева, падал косой поток света. Вещи вытащили грабители, забыв лишь затёртый до сальности старый матрас и обронив круглый точёный футляр с палочками сандалового курения. Я держал этот футляр в руках и вдыхал сладкий сандаловый запах, потому что иначе мне всё мерещился невыносимый смрад горящего мяса. Мал был сад вокруг этого дома – и звуки, доносящиеся снаружи, резали меня, словно раскалённые ножи.

В особенности ужасны были вопли женщины, исторгнувшей из груди страшные проклятия, перед тем как умереть от рук насильников, и захлебнувшийся плач младенца. Я лежал на матрасе, зажимая уши – и слышал, а молитвы не утешали и не смягчали души моей. Я не создан Господом для войны, я ненавижу войну, я ненавижу зло! Я чувствовал безнадёжную тоску – и в смятении сердечном упрекал моего Господа за попущение убийцам, забыв обо всём, во что истово верил ранее. Господь зрит, не вмешиваясь – а воздаяние не от мира сего, вспоминал я, но и святые слова не утешали отчаяния.

Господь зрит, не вмешиваясь – и Всезрящее Око его не источает горьких слёз над разбитыми судьбами и сломанными жизнями творений его?! Я измучил себя, пытаясь вместить эту мысль – но не вместил.

К вечеру жажда от жары, пыли и запаха дыма стала нестерпимой. Я молитвою боролся с гордыней, мешавшей мне обратиться к стражникам с просьбой о глотке воды, – но к гордыне присоединился и разум, говорящий, что эти люди, нечестивые и жестокие, поносящие меня за то, что охрана моей особы отрывает их от приятных занятий вроде разбоя и убийства, лишь позабавятся моей нуждой, а воды не принесут. Говорил же один из них, ражий мужичина, заросший шерстью по глаза: «Этот монах продал душу Тем Самым и знает чернокнижие. Недаром же он понимает безбожный лепет язычников» – а второй, бритый, косоротый, отвечал: «Его высочество поглядят, не поманил ли этот отступник своими голубями нечистую силу – и, коли поманил, сожгут поганца на соломенном костре, не глядя на его балахон, подпоясанный вервием». Они оба забыли, что я – писец Иерарха… да, признаться, я и сам начал забывать это.

Когда спустились сумерки, я задремал, точнее, начал проваливаться в мутное забытьё, в гулкое пространство снов, где вопли перебиваемы были молитвами, а колокола звенели в моей голове, вызывая тёмно-багровые волны боли. Сон был весьма тяжёл и бредов, но его приход всё равно радовал меня – и я старался не шевелиться, дабы не спугнуть его благодетельного полубеспамятства. Ведь даже дурной сон – лишь сон, и он добрее дурной действительности.

Сон уже становился глубоким, я всё бродил по каким-то мрачным закоулкам, скользя в крови, обильно заливающей раненую землю, всею душой надеясь выйти на свет, – но сонные видения прервала резкая боль в боку. Я открыл глаза и увидел солдата, стоящего надо мною со свечой; рассудив, что он пнул меня в бок сапогом, я поспешил сесть – не особенно, впрочем, надеясь избежать новых унижений и мерзостей.

– Монах, – сказал солдат с гнусной ухмылкою, – иди за мною, его высочество звали тебя.

Мои охранники загоготали злорадно; я вышел из кладовки, стараясь не хвататься за стены и держаться на ногах поувереннее. Не сомневаясь, что принц приказал расправиться со мною, я читал про себя отходную. Не могу сказать, чувствовал ли страх или только тупую усталость, отчаяние и злобу, тлеющую в душе подобно угольям.

На улице сделалось свежее и стояла такая густая темень, какой никогда не бывает летом у нас на севере. Меня и моего конвоира сопровождал молодой солдат с факелом; за рваным кругом света, бросаемым факельным пламенем, мрак стоял стеною – и только странные зеленоватые огонёчки, словно болотные блуждающие огни, реяли вокруг, как напоминание о неприкаянных душах.

– Что это? – спросил я бессознательно.

– Светящиеся букашки, – хмыкнул конвоир. – Иди быстрее.

Богатый дом, где, как видно, остановился принц со свитой, окружал обширный сад; окна ярко светились сквозь переплетения веток. Огненные букашки летали между дерев, чертя чёрный воздух своими зеленоватыми пламенами. Пахло розами, горелым и падалью.

Конвоир втолкнул меня в сени дома, не входя сам. Там другие солдаты схватили меня за руки и так дотащили до покоя, из двери которого падал свет многих свечей, слышались голоса и отчего-то нестерпимо тянуло мертвечиною.

Бенедикт, чья пропитая физиономия вся обвисла и посерела, выскочил мне навстречу со словами «Во имя Господа!», будто хотел показать, что считает меня братом, хоть и другого круга.

– Под Взором Господним, – отвечал я скорее машинально, нежели благочестиво, удивлённый без меры. С чего бы ему приветствовать названого отступника? Не он ли первый кричал ещё на корабле, что я забыл смирение и стыд, погрязнув в отвратительных и неназываемых грехах?

– Войди сюда, – сказал Бенедикт. Я вдруг заметил, что он весьма сильно испуган, и удивился ещё больше, но вошёл в покои принца.

Моим глазам предстало дикое зрелище.

Антоний сидел на сундуке, поджав ноги, с выражением раздражения и злобы – но детского раздражения и детской злобы, я бы сказал. К ним примешивалась беспомощность, что вовсе не было похоже на обыденное выражение принца. Свита Антония жалась к стенам; солдаты остановились на пороге.

Напротив принца, вперяясь в него глазами, стоял труп. Мёртвый раздулся и почернел, но я узнал по слишком коротким русым волосам и по камзолу континентального покроя, испачканным землёю и пеплом, барона Жерара, который иногда казался мне меньшим мерзавцем, чем прочие приближённые Антония. Воздаяние – не от мира сего, вдруг вспомнил я, и стыд окатил меня жаром с ног до головы.

Стыд – и жалость. Воздаяние показалось мне настолько чудовищным, что я тут же простил Жерара в душе своей. Лишение могильного покоя жесточе, чем адские муки, подумал я. Ему?! Почему же – именно ему? Есть ужасные злодеяния, о которых я не знаю?

– Монах! – окрикнул Антоний. – Хватит глазеть! Убери его отсюда!

Надо признать, он хорошо держал себя в руках. Я услыхал в голосе его и в словах обычную безапелляционную уверенность, что всё исполнится по его желанию сим же мигом – но глаза выдали спрятанный в душу ужас.

– Ты не командуешь выходцами с того света, – отвечал я резко. Мы как-то сравнялись; мне стал безразличен его мирской титул – а Антоний, похоже, даже не заметил этого.

– Ты-то что можешь?! – сказал он насмешливо.

– Замолчи и не мешай, – сказал я.

Впервые он, кажется, услышал мои слова, уставился на меня потрясённо, но замолчал. Бенедикт ткнул меня в спину, что я понял как предостережение, надлежит, мол, разговаривать с принцем более почтительно – но мне уже не стало дела до мирских приличий.

Я подошёл к мёртвому ближе, молясь про себя о его бедной душе. Он стоял ко мне боком; я окликнул его:

– Жерар, бедный мертвец, скажи, что лишило тебя благородного покоя могилы?

Кто-то из солдат хмыкнул и пробормотал:

– Как это он скажет тебе, мёртвый?

Но труп очень медленно повернулся ко мне и принялся вдыхать. Это вовсе не напоминало лёгкий вздох живого существа: бедный Жерар весь напрягся, выпучил глаза, разинул чёрный рот и начал мучительно заглатывать Божий воздух с хрюканьем и всхлипами, подобно старым мехам. Втянувши довольно, Жерар начал медленно выпускать его из омертвелой гортани – в бульканье и шипении послышались невнятные слова: