Чтение онлайн

Подполковник принялся лихорадочно писать. Исписал одну страницу, вторую, а потом принялся делать кроки [4] , довольно четко изобразив и план моста, и места подходов. Отдельно – место хранения взрывчатки. На всякий случай я сразу же забирал бумаги себе. Когда задержанный закончил писать, то глубоко вздохнул.

– И ещё, – честно предупредил я, убирая чистосердечное признание в папочку. – Скорее всего, вас расстреляют.

– Да и черт с ним, – зло усмехнулся подполковник, – пусть лучше расстреливают как заговорщика. Хуже, если мои товарищи станут думать, что я насильник и вор.

Ночью по телеграфной линии сообщили, что к Череповцу движется поезд с вооруженными людьми.

Кого можно удивить поездом с солдатами? Не с теми, кто отправляется в окопы, не с ранеными, возвращающимися с фронта, а с другими – не признающими над собой никакой власти, кроме собственной, основывающейся на силе оружия. Уже после февраля семнадцатого осатаневшие от войны солдаты начали дружно сбегать с фронта, а чтобы быстрее добраться до дома, захватывали паровозы. Потом тоже всякое было. Поезда останавливались на станциях, с них сходили вооруженные люди и требовали лишь одного – воды для котла и дров. Ну, воды не жалко, а с дровами туго. Те, что доставлялись «в штатном режиме», были израсходованы, запасы не пополнялись. Забор вокруг вокзала и прилегавших к привокзальной площади домов давно снесли, сквер, разбитый тщанием городской Думы – вырублен, а солдатики бегали в город, пытаясь забрать дрова у городских обывателей, на что те активно возражали, а порой и пускались в рукопашную. Те из проезжих дезертиров (ну и всех прочих), кто умнее, догадывались сделать остановку в пути и заготовить дров для топки, но таких было мало.

За последние месяцы «шальных эшелонов» стало поменьше. В Петрограде более-менее навели порядок, да и в других местах тоже. А главное – кто хотел куда-нибудь убежать, уже убежал. Но всё-таки время от времени, словно из какого-то другого измерения «выныривал» паровоз с полудюжиной вагонов (плюс-минус три).

Вот, к примеру, не так давно (я ещё не работал в ЧК) на станции Кадуй остановился поезд. Ну там, водички в котел залить, дровец запасти. Солдаты – сплошь пожилые дядьки, обросшие бородами, демобилизованные с фронта в марте семнадцатого. Выяснилось, что едут они из-под Риги в город Самару, собираясь добраться через Москву. А в Риге, как народ говорил, уже с сентября семнадцатого сидят немцы (мне-то бы положено про то знать, так как именно там вольноопределяющийся Аксенов и был ранен, но не помню). И зачем такой крюк закладывать, если напрямую из Петрограда в Москву ближе? И где этот эшелон болтался почти год, чем жили солдатики, непонятно. Не поезд, а «Летучий голландец»!

Солдат из эшелона разоружили, подкинули немного хлеба, да и отправили восвояси. Нехай едут. Правда, не оказались бы они теперь где-нибудь в Мурманске или, напротив, обратно в Риге, но это уже их дело.

И вот на тебе, подарок! Может быть, в иное время начальство бы почесало голову и сказало – шибко не безобразничают, так и нехай себе едут. Надоест, сами разбегутся. А ещё начальство могло махнуть рукой и сказать: дескать, из нашей губернии смылись, пусть их в другой ловят. Ещё бы распорядилось к вокзалу дров подвезти, чтобы быстрее уматывали.

Но сейчас, когда в Ярославской губернии развязалась маленькая война, пропускать эшелон нельзя. Вполне возможно, что он мчится на помощь эсерам. Правым вроде бы? Или дойдет до Вологды, где именно его и ждут, чтобы поднять ещё и Вологодское восстание. А там высадятся «союзники» в Архангельске, соединятся с нашей доморощенной контрой, пробьют себе дорогу к чехословакам. Глядишь, адмирал Колчак пораньше нарисуется. В общем, даже и думать не хочется, какими цветами и красками заиграет гражданская война из-за одного-единственного эшелона, пропущенного нерадивыми череповецкими чекистами.

Июль вообще выдался дурным! Поначалу пришло известие, что в Москве убили германского посла Мирбаха. Ну, убили и убили, немцы из-за этого воевать с нами не начнут. Хорошо, что убийцами оказались не большевики, а эсеры (да, правые!), но плохо, что Яша Блюмкин и Коля Андреев были сотрудниками ВЧК. Как ни крути, это бросает тень на всех нас, честных чекистов. А дальше пошло-поехало. Телеграфный аппарат едва успевал выдавать новости: мятеж в Москве, самого Феликса Эдмундовича взяли в заложники наши коллеги из отряда Попова, мятеж в Рыбинске и Ярославле, мятеж Муравьева. Из-за всех этих событий мы были поставлены кверху репкой. Мне хоть легче по сравнению с остальными, потому что знал, что Феликса освободят, мятежи подавят. Да, а ещё и Ленина ранят. И это тоже левые эсеры. Правда, напрочь не помнил, когда это случилось. Не то в августе, не то в сентябре. Знать бы, в какую эпоху меня занесет, подготовился бы заранее. Обложился бы книжками, закопался бы в Интернет. А так, о событиях лета одна тысяча восемнадцатого года помнил из давным-давно прослушанной лекции, да из увлекательной книги Кира Булычова. Однако папа девочки Алисы – не самый авторитетный источник. Игорь Всеволодович, он специалист по Сиаму и Бирме, насколько помню.

Итак, мне, более-менее знавшему будущее, можно было оставаться спокойным. Но всё равно, когда окружающие нервничают, это заразительно. И начинает закрадываться мысль: а будет ли всё так, как в моём прошлом, или картинка изменится? Ведь бывает такое, когда, пересматривая в десятый раз свой любимый фильм, надеешься, что герой останется жив? А здесь не синематограф, здесь жизнь, всё возможно.

А тут ещё большую часть отряда было приказано отправить в Вологду, в распоряжение Александрова [5] .

Стало быть, любой эшелон с неизвестными вооруженными людьми по определению считается мятежным и подлежит либо разоружению, либо уничтожению.

В Череповце, по примеру прочих городов, создали Чрезвычайный штаб по ликвидации восстания, которому и передали всю полноту власти в губернии, а его начальником назначили товарища Лапшина – губернского военкома. Лапшин в империалистическую дослужился до подпоручика, но был не из кадровых офицеров, а из «вольноперов», как и я, только заканчивал не учительскую семинарию, а реальное училище и службу начал пораньше, ещё в четырнадцатом.

В обычное время разоружением эшелона занимался бы Есин, но теперь это прерогатива Лапшина. И ещё было у меня некое подозрение, что из-за событий в Москве исполком уже не так доверяет губчека. Не исключено, что это только мои домыслы, но всё может быть. Обидно, разумеется, если это так.

Около железнодорожного вокзала выстроились все, кого удалось собрать. Человек пятьдесят бойцов конвойной роты, двадцать красноармейцев из губрезерва и чекисты – оставшиеся ребята из отряда Павлова и мы с заместителем губчека Андриановым. Имелся и резерв, укрывшийся пока за зданием вокзала – кавалерийский полуэскадрон, на тот случай, если мятежники начнут разбегаться. Полуэскадрон должен был отправляться в Вологду, чтобы влиться в состав формирующегося сейчас объединенного Советского кавполка, но ждали прихода ещё одного полуэскадрона из Белозерска, чтобы уехать вместе. Так что удачно получилось. Единственные, кого не тронули, это взвод из специального железнодорожного полка, охраняющий мост через реку Ягорбу. Мосты – это святое, а после некоторых событий их взяли под усиленную охрану. Тимохин ещё должен поднять весь наличный состав губисполкома, у кого оружие есть, и привести сюда. Но это уже как на фронте, когда в атаку отправляют и штабистов, и поваров.

План был прост. Пока паровоз набирает воду, мы захватываем руководство мятежников и разоружаем солдат. Вначале увещеванием, а коли что-то пойдёт не так, то силой, для чего на втором этаже вокзала поставлен «Максим». Лучше бы пулемётов поставить два, да где их взять-то? Всё, что у нас было, уже отправлено на фронт. Зато имелось целых четыре пулемётные ленты!

Вдали послышался гудок паровоза. Потом из утренних сумерек начал пробиваться жёлтый огонь. Вначале он походил на светлячка, потом на далёкую звездочку и наконец превратился в яркий столб света. Как там у классика? «Три ярких глаза набегающих, нежней румянец, круче локон». Да, а почему три, а не четыре? И отчего сейчас вижу только один «глаз»? Неужели остальные выбили в порыве пролетарского гнева? Ещё бы спросить у кого-нибудь, зачем паровозу фары, если он едет по рельсам? Боится задавить какого-нибудь зайца или пропустить завал?

Да, а ещё, что там (то есть у Блока) делал жандарм? Сколь помню, жандармов было всего ничего на всю Россию (в том же Череповецком уезде всего два, и оба обеспечивали порядок именно на железной дороге), а в стихотворении идет речь о каком-то захолустном разъезде.

Стоп. Коли начал вспоминать классику, это нервное. Надо смотреть и слушать, а не ерундой страдать.

Паровоз медленно приближался, моргал жёлтым глазом (да, только один!) и пыхтел, словно сказочный великан, обдавая нас терпким дымом.