Чтение онлайн

А ход у паровоза пока малый, все хорошо видно. Показалось даже, что из одного окна торчит ствол и я инстинктивно пригнулся, хотя это мало бы помогло. Тьфу ты, а это высовывается труба печки-буржуйки, выведенная прямо в форточку.

Отчего-то вспомнился эпизод, рассказанный Блюмкиным про бои в Одессе в январе восемнадцатого года: «Вот, представляете, товарищ Кустов? Видим, местечко удобное – дом угловой, можно всю площадь контролировать. Стучим в дверь, открывает женщина. Мы ей: „Гражданочка, мы у тебя пулемет в окне поставим“. А она – „Ставьте хоть пушку, но что скажут люди? У меня взрослая дочь, а из окна стреляют совершенно незнакомые мужчины!“»

Не уверен, что эпизод реальной, скорее всего, Яшка врал, пересказывая анекдот. Все, о чем рассказывает Блюмкин нужно делить даже не на два, а на двадцать два. Вон, чего стоит рассказ о том, как его ставили к стенке петлюровцы, а он запел «Интернационал»? Еще вспомнилось, как Блюмкин со смешочком рассказывал, как квартировал у своего дяди, бездетного часовщика Арона, а когда молодая супруга дядюшки поинтересовалась – отчего такой мальчик не ходит гулять с девушками, пожаловался, что не умеет целоваться. Юная тетушка предложила давать племяннику уроки, видимо, увлеклась, а через девять месяцев счастливый дядюшка, отчаявшийся заиметь детей, тетешкался с новорожденным. Не знаю, врал Блюмкин, или нет, но, если убрать моральную составляющую, можно лишь порадоваться за старого часовщика.

И тут в дверь моего купе тоже постучали. Собрался достать браунинг, но решил, что с паранойей нужно бороться по-другому, отозвался:

– Да?

Дверь стронулась с места, и в щелку заглянул проводник старорежимного вида – в серой долгополой куртке и фуражке с молоточками:

– Товарищ Аксенов, чайку не желаете?

– Чайку? – удивился я. – У вас что, кубовую открыли?

– Так мы самовар спроворим, только скажите.

– Давайте попозже, через часик, – барственно отозвался я.

– Как вам угодно, – осклабился проводник, и осторожно прикрыл дверь.

Чего это он? Наркомпуть учреждение государственное и железную дорогу на хозрасчет не переводили. И самоваров в поезде не бывает, титаны пока не придумали. Хм… А ларчик-то просто открывается, чего я фигню несу? Все просто. Разумеется, для простых смертных кипяток до сих пор проблема, а вот в вагоне, в котором едет специальный уполномоченный Совнаркома, есть и самовар, а может, и столовое серебро найдется. Специальный уполномоченный Совнаркома, как ни крути, большая шишка. И мое нынешнее удостоверение перекрывает даже мандат начальника ИНО ВЧК. Не может начальник ИНО своей властью снять с должности председателя губисполкома, например, а спецуполномоченный может. И, вроде бы, предгубисполкома и выборная должность, его снимают и назначают на пост Губернский совет, но вы же меня понимаете?

Когда звонил на вокзал, бронировал служебное место, то разумеется представился, кто таков, и чего хочу и билет мне оставили в специальной кассе, куда я прошел без очереди. Не потому, что такой наглый, просто там никого не было, за исключением пары совслужащих, пытавшихся убедить кассира, что им положена льгота. Разумеется, я рассчитывал, что мне оставят место в купе, а не в общем вагоне, надеясь, что больше никого туда не подселят. А тут, вишь, особое купе, типа СВ. Судя по наличию красной мебели, бархатных диванов с уже обтрепанным ворсом, шкафчиков непонятного назначения, вагон принадлежал кому-то из «бывших». Вряд ли самому государю-императору, или какому-нибудь Великому князю – эти вагоны уже забрали себе руководящие товарищи типа Троцкого или Зиновьева, но какому-то генерал-губернатору, не ниже. Не удивлюсь, если окажется, что в вагоне еду один, но вставать с места и проверять было лень.

В один из шкафчиков я пристроил пузатый портфель, реквизированный у Артура. Главному особисту республики он не особо нужен (ишь ты, сострил!), а мне позарез. Как же начальник, да без портфеля? Не с парусиновым же ехать, как простому совслужащему, правильно? Куда я документы складывать стану, подарки? А пирожки с вареными яйцами, которыми меня снабдила в дорогу Лида Артузова? И советских денег, что почти перед отходом поезда наменял на доллары, целая пачка. Не в руках же носить. Артур с полминуты препирался, но вспомнив, что взамен портфеля его отдел обзавелся ценным обменным фондом, притих. Я, кстати, осчастливил семейство Артузовых еще и соленой зубаткой, которую пришлось-таки взять у бывшего старпома, ставшего продавцом. И я нисколько не сомневался, что незнакомый мне человек передаст Аньке Спешиловой и мой привет, и подарки.

На удивление, в вагоне было тепло. Не настолько, чтобы снимать шинель, но уже можно ее расстегнуть.

Паровоз постепенно набирал ход, и чем дальше мы уезжали от Москвы, тем правильнее мне казалась идея не реагировать на появление «попаданца». А ведь вначале, услышав песню из «Бумбараша», собирался кинуться к гитаристу, как к родному, забрать его к себе. То, что на Сухаревском рынке у парнишки есть «крыша», это без сомнений, но она бы меня только посмешила, не более – хоть тамошняя гопота, а хоть и милиция, не те фигуры, чтобы остановить ВЧК. Другой вопрос – возьми я парня к себе, что бы с ним стал делать? Везти вместе с собой в командировку, так на кой он мне нужен, да и как «легализовать» пребывание беспризорника рядом со спецуполномоченным СНК? Был еще вариант – позвонить в отделение милиции, дать команду задержать юного песнопевца Тимошу, доставить на Лубянку, посадить в отдельную камеру, наказав кормить и не обижать. Типа – ждите моего возвращения, приеду и разберусь. Будь это взрослый человек, так бы и сделал, но с подростком такое не прокатит. Феликс Эдмундович всегда лично инспектирует камеры и вернувшись, мне пришлось бы долго объяснять Дзержинскому – на каком основании задержал несовершеннолетнего гражданина РСФСР, почему поместил в камеру, а не отправил в детский приют, как положено? Что бы я объяснял? Мол, увидел и услышал певца, решил, что самородок может мне пригодится во Франции? А для чего пригодится? Исполнять матерные частушки на Монмартре? Так там хватает, кому петь, сам слышал. И оперные партии исполняют, и романсы поют на русском языке. Нет, нужно придумать что-то другое. Пока не решил, но по возвращению из Череповца точно придумаю. Жил парнишка без меня, так и еще проживет. Явно, не вчера он сюда попал, и даже не год назад. Подозреваю, что это кто-то из той же братии, как и я, попавшей под действие эксперимента. Не может такого быть, чтобы из времени выбросило одного меня. Другое дело, а нужен ли мне товарищ из будущего? Я здесь уже попривык, вжился в образ, и врос в это время, оброс кое-какими связями, потихонечку меняю историю, а чего мне ждать? Как знать, не является ли мой товарищ по времени упоротым либералом или наоборот, монархистом? Возможно, самое лучше, что я могу сделать – натравить на парнишку милицию и устроить ему случайную смерть при попытке к бегству? Хотя, чего я ломаю голову? Вернусь, буду думать.

– Чаек, товарищ Аксенов, – сообщил проводник, занося в купе стакан в подстаканнике и устанавливая его на столик. – Сахарку-с, извините нет. Зато чай настоящий, китайский.

Это что, «железнодорожные» подстаканники уже в двадцатые годы были? А, это же персонально для меня.

– Спасибо товарищ, – поблагодарил я услужливого проводника, пытавшегося изобразить не свободного работника Советской железной дороги, а прислугу с дореволюционным стажем. Услужливость-то услужливостью, но взгляд выдает плохо скрытое презрение к тем, на кого он работает. И он мне кого-то напоминал. Не просто крепкий и коренастый, а такой дядька, на которого глянешь и сразу поймешь, что лучше не связываться без браунинга. Вспомнил, на кого похож проводник. Даже лицо очень схожее. На моего «друга» из гостиницы «Виолета».

– Товарищ, а вы раньше силовой акробатикой не занимались? – спросил я, отхлебывая чаек.

– Да, было дело, только давно, еще до войны, – не стал спорить проводник, а потом заинтересовался. – А что, вы меня в цирке видели?

– Нет, вы мне одного знакомца напомнили, силового акробата. Хвастался, что с самим Иваном Поддубным боролся, и непременно бы его поборол, если бы сам Поддубный его на лопатки не уложил, – усмехнулся я.

– А как его звали? – насторожился проводник.

– Почему звали? Живехонек он, а зовут Дорофей Данилович. Ну, он мне так представился, – уточнил я на всякий случай, потому что документов швейцара в гостинице «Виолетта» я не спрашивал, да они мне и не нужны..

– Живой, значит сукин сын, – вздохнул проводник не то со злостью, не то с облегчением.

Вот так да. Кажется, я не ошибся. А самое забавное, что встретил знакомого своего знакомого. Заметив, что дядька опирается на столик, а стоять ему явно тяжело, предложил:

– Вы бы присели, товарищ. Вас-то как звать?

– Спасибо, – поблагодарил проводник, усаживаясь на бархатный диванчик. – Ноги-то у меня худые, устаю быстро. А звать меня просто – Иваном Ивановичем.

– Вон, мы с вами оба Ивановичи, почти тезки, – усмехнулся я. – А что там с нашим общим знакомым? Почему он сукин сын?

– Так потому, скотина такая, что он Лизоньку, нашу воздушную гимнастку обрюхатил накануне гастролей. Девка молодая, талантливая, ее у нас королевой трапеций звали. Мы на гастроли в Париж приехали, а Лизонька беременная, с брюхом уже, какие трапеции? Пузо под платьем еще ничего, а в трико все и видно. Да и куда годится, чтобы беременная гимнастка выступала? Зрители засвищут. А у самого Дорошки в России жена осталась, Машка-клоунесса, да деток четверо. Когда дома-то выступали, Машка сама на арену выходила, а куда в Париж с четырьмя ребятишками? Хозяин наш, Степан Ильич, на Дорошку чуть ли не с кулаками – мол, сукин ты сын, тебе что, Машки мало? А Дорофей, сволочь такая, говорит – ну и идите вы все на три буквы, ухожу я. Немец его какой-то переманил, большие деньги посулил. Тоже, вроде бы дело житейское, но мы-то с ним в паре выступали, как братья-медведи, силовые акробаты! Мы же с ним и фигурой, и мордой похожи. И Лизоньку заменять пришлось на балерину, да и я не подкачал, но опять-таки – афиши уже расклеены, деньги истрачены, новые заказывать поздно, публика недовольна – где королева трапеций, почему всего один медведь выступает? Кое-кто поскандалил, билеты сдавали. Французский антрепренер с нас треть из гонорара высчитал, а что поделать? Домой вернулись, из Франции письмо пришло, мол, разбился Дорофей, похоронили его. А Машке-то каково с четырьмя детьми?