Чтение онлайн

Дыру, которую нежно заметут заботливые метели.

Ближе к Ластен-Онгу в леднике стали попадаться рукотворные пещеры с ныряющими в них дорожками для лайаров. Над холодными норами висели потускневшие от времени гербы Содружества.

Мы наблюдали за этим из пристроек верхней палубы, прячась от Жнеца за могучими стеклами. Крошечный кораблик Цитадели не отставал от нас и совсем перестал прятаться. Перед каждым закатом он исчезал где-то среди бесконечных шрамов Пустыни, но наутро непременно объявлялся.

Под защитой брони он казался совсем неопасным.

— Так прекрасно, да-да, так прекрасно, — прошептал Энекен ан Дуан и тихонько похлопал в ладоши. Он прижался носом к стеклу, вглядываясь в ярко-белую гряду, сверкающую на фоне синего-синего неба. Безветрие, безмолвие. — Мамонька моя...

Рядом с ним я чувствовал себя сильным. Несмотря на то, что Энекен на днях один вытащил сани с нарезанным льдом. Капитан, успокоенный прошлой остановкой, вновь развернул корабль, назначил дозорных, слепнущих от белизны, и отправил добровольцев на заготовку.

Энекен вызвался идти с ними. Он, казалось, готов работать только для того, чтобы двигаться. Могучие, широкие ладони, иссеченные сотнями маленьких шрамов, одинаково ловко держали как пилу, так и лом. А уж силы в нем было как в маленьком лайаре.

И он улыбался. Немного застенчиво, недоверчиво хлопая длинными ресницами, когда кто-то обращался к нему с сложными вопросами. Огромный добрый ребенок. Рядом с ним всегда держался молчаливый моряк лет пятидесяти. Он носил на левом плече легкий красный плащ, пола которого едва-едва доставала до середины бедра. Звали его Лав ан Шмерц, вернее, так звал себя только он сам.

Вся команда между собой иначе как «Красный плащ» его не именовала. Некоторые странную парочку и вовсе звали — «Дурноплащики». Лав опекал Энекена. Первым отсекал глупые шутки в адрес подопечного, успокаивал того, когда лед особо сильно трещал за бортом или что-то лязгало с нижней палубы. Следил, чтобы никто не обижал толстяка.

А желающих безнаказанно уколоть гиганта, способного голыми руками разорвать обидчика на две части, хватало (на удивление). Возможно, оттого, что Энекен не понимал, когда над ним издеваются. И всегда был светел. Всегда рад.

Я тянулся к нему как листья черноуса к солнцу. Раскалывал личную броню отупения, опустошения и рос над собой.

Питался его энергией. Она помогала мне не думать о смерти Тройки. Не думать о смерти вообще.

— Снежок. Белый-белый. — со светлой, мечтательной улыбкой говорилЭнекен. — Люблю белый.

Лав что-то промычал. Он стоял по правую руку толстяка и из-под выгоревших на солнце пышных бровей смотрел на кряж как на личного врага.

— Так хочется на лед, — вздохнул Энекен. — Он так хрустит. Хрум-хрум. Хрум-хрум.

Лав тяжело вздохнул.

Мне тоже хотелось на лед.

— Чем меньше мы будем выходить на лед, тем быстрее увидим край мира, — сказал я.

Энекен просиял, похлопал в ладоши:

— Да! Да! Я подожду!

Он оперся о стекло могучими ладонями, прижался к нему лбом, и прозрачная твердь запотела от дыхания толстяка.

— Край мира, да-да. Там большие зеленые деревья. Они такие зеленые как... Как...

Энекен нахмурился.

— Как зеленое... — выдавил наконец он, робко улыбнулся.

Лав скосил на меня взгляд, одобрительно кивнул.

Кряж таял, спускался ниже, ниже. Взамен него из льда поднимались холмы, в которых угадывались очертания занесенных снегом хижин. Их становилось все больше, они словно вылуплялись из панциря Пустыни с нашим приближением. Появлялись крыши, ходы-улочки. Городок Ластен-Онг расширялся, поднимаясь все выше на пологую гору, защищающую жителей от явлений Темного Бога. Дорога карабкалась наверх по спирали, ограждая от скальных отвесов жмущиеся друг к другу снежные мурашки домов. Несмотря на наступивший полдень и ясную погоду, улицы Ластен-Онга были пусты. Все на промысле, в шахтах?

По дороге, занесенной снегом, несколько дней никто не ездил и не ходил. Над пушистыми крышами домов не струился дым. Наш корабль свернул к огромным грузовым ангарам, остановился.

На вершине горы красовался храм с двумя шпилями-фонарями. Солнце сверкало на голубом шпиле Темного Бога и слепило, отражаясь от молочного символа Светлого.

Вдоль дороги тянулась ограда из фонарей. Должно быть, ночью, когда их зажигали, путь к храму мог свести с ума от восхищения. Я поднял бинокль к глазам, скользя взглядом по пустынным заснеженным улицам, по веревочным подъемам между налипших на скалу домов. Второй виток дороги прятался за ледяной стеной, и над ней к черным столбам кто-то прикрепил странные белые свертки. Не флаги, не гербы. Просто кто-то что-то намотал поверх.

— Что это? — я показал пальцем на дорогу к храму. — Столбы эти. Для факелов как-то уж слишком большие.

Лав ан Шмерц поднял голову, протянул руку за биноклем. Вглядывался минуту, а затем его глаза округлились. Он прикрыл рот сухой ладонью, отдернул ее, справившись с чувствами.

— Энекен, а пойдем-ка к механикам, посмотрим на то, как сердце корабля стучит, а? — сказал он, потянул толстяка от стекла.

— Эдди спросил про столбы. Ответь ему! — капризно воспротивился Энекен.

Лав помрачнел еще больше. Он держал упрямящегося приятеля за руку, тянул на себя и старался не смотреть в сторону храма. Но я видел, как сверкает его взгляд. Как манят его столбы серпантина. Он отдал мне бинокль, красноречиво взглянул.

И тут я понял. Лицо вспыхнуло жаром так горячо, что я коснулся ладонью лба.

— Это для красоты. Я все понял, — процарапали мое горло неловкие слова. — Для красоты.

Лав потащил толстяка за собой, тот тихонько хлопал в ладоши и радостно качал головой.

— Красиво-красиво, да-да.

Я приложил к лицу ледяные окуляры бинокля. Да, так и есть. На фонарях вдоль серпантина висели люди.

Прежде чем отправиться на разведку, капитан выслал наемников в Пустыню в топ направлении, откуда мог напасть Жнец, и молчаливые «глаза», экипированные в белые маскировочные халаты, растворились среди снегов. Один из ледовых воинов остался с нами.

Он стоял у фальшборта, совсем не страшась стрельбы, и смотрел в сторону, куда ушли его товарищи. Мы же, выползшие на открытый воздух, но все одно жмущиеся к стенам корабля, ждали его сигнала.