Чтение онлайн

Вечерело. Дождь постепенно закончился. В наступающих осенних сумерках из окна нашего третьего этажа были прекрасно видны все подробности лагерной жизни.

С наступлением темноты часовые с полицаями стали всех загоняли в бараки. Здесь, в Цайтхайне, пленных выстраивали перед каждым блоком отдельно и производили вечернюю поверку, после чего двери бараков запирали и пускали патрули. Каждый третий — с собакой.

Наблюдая за передвижениями охраны, я автоматически фиксировал время прохождения патрулей, интервалы движения, мёртвые зоны для прожекторов и фонарей блокового освещения, маршруты, предполагаемые сектора охвата пулемётов, установленных на вышках. Даже характер вооружения охранников — и тот пошёл в копилочку. Память анавра детально фиксировала все подробности. Вышек только в доступном секторе обзора насчитывалось целых три. Наверняка почти на каждой есть пулемёт. Полной уверенности нет. А надо бы знать точно. Факт важный, практически ключевой. Пора прекращать мять яйца и прикидывать варианты — в любой момент может пригодиться каждая мелочь.

На вечерней смене караула никаких выстрелов или очередей разобрать, как ни прислушивался, не удалось. Неужели слухи, что гуляли в рабочем лагере, — это очередная брехня замордованных заключённых? Вряд ли. Скорее всего, немцы стали рачительнее относиться к боеприпасам.

— Слышь, браток, не ты Теличко будешь? — ко мне обратился один из ходячих больных из моей палаты. Мужчина, видимо, подвернул на погрузке и теперь скакал на одной ноге, опираясь на черенок от лопаты, к которому был поперёк приколочен кусок доски. Импровизированный костыль позволял ему разгрузить пострадавшую конечность.

— Ну я. Чего надо? — недовольный, что меня прервали, я оторвался от изучения лагерной диспозиции.

— Там в шоковой болезный один. Тебя кличет. Говорит, земляк твой. Иваном назвался.

— Иваном…? Чёрт! — соскочил я с подоконника, не сразу сообразив о ком говорит раненый, — как ты сказал его имя?

— Иван. Ты, это…поспеши. Отходит вроде…

Я рванул в коридор, но был немедленно остановлен Кирьяном.

— Ты далеко, Петро?

— В шоковую, к земляку спущусь.

— Смотри, на улицу ни ногой! Да и по коридорам особо не шастай. Враз в рабочую команду выпишут. Ты не гляди, что днём комиссия была. Штабартц Вигеле любит ночные проверки.

— Учту. Он обычно, когда появляется?

— По-разному, но чаще под утро норовит.

— Хорошо. Не переживай. Я ненадолго.

— Гляди, я предупредил, — махнул рукой Киря.

Шоковая палата в сумерках больше смахивала на мертвецкую. Лишь кое-где с коек раздававшееся хриплое едва различимое дыхание больных, находящихся без сознания, что, безусловно, подтверждало: здесь лежат ещё живые.

Да и само название: «шоковая палата» в этой обстановке никак не хотело укладываться в моём сознании. При словах «шоковая палата» из памяти всплывало тихое гудение мониторов, аппаратов ИВЛ и прочей медицинской машинерии, помогающей продержаться пациентам на грани жизни и смерти. Но это всё, конечно, оттуда, из прошлой жизни. О которой в этой реальности я стал вспоминать всё реже.

В этой же комнате люди уходили за кромку либо тихо испустив последний вздох, либо мечась в не всегда короткой и безболезненной агонии тела, отдающего напоследок последние крохи жизненных сил.

Казалось, больных было здесь достаточно много, чтобы не считать их уход из жизни одиноким и страшным тем не менее каждый обитатель шоковой палаты лагерного госпиталя был предоставлен самому себе. Сил и времени у санитаров едва хватало на основную работу. Куда уж там поддержать умирающего, да даже просто подержать за руку.

Да и что могли они дать уходящим? Лишний глоток воды, ложку жиденькой баланды, которую уже не принимало ссохшееся нутро истончённого до пергаментной ломкости пищевода и желудка? Несколько ободряющих слов, что всё реже срывались с усталых губ?

Иллюзия помощи порой будет пострашнее честной смерти на поле боя среди товарищей. Хотя возможно это и не так. Не мне, анавру, владеющему в этой реальности индульгенцией на смерть, пытаться понять мысли и эмоции, погибающих в немецком плену. Люди этого времени не перестают удивлять меня, находя повод для оптимизма в, казалось бы, довольно обыденных вещах.

На свете в этой палате, понятное дело, экономили. Зато через маленькие окошки с треснутыми стёклами то и дело прорывались яркие отсветы лагерных прожекторов. Тусклый свет ламп ограждения основного периметра, что примыкал к ближайшей стене барака, порождал вместе с ними причудливые тени, дрожащие на белёном потолке.

Они-то и заставили меня остановиться при входе в шоковую палату. Воображение неприятно поразил яростный танец изгибающихся и кривляющихся мерзких существ, тянущих свои тонкие длинные руки к койкам с больными.

— Черти… — послышался тихий голос со стороны угловой кровати.

— Ваня? Тучков? — кинулся я к койке, стряхивая теневое наваждение.

— Черти пляшуть на потолке… — тихо произнёс Иван. Глаза его безумно блестели, взгляд был устремлён куда-то мимо меня. Рот земляка был полуоткрыт, потрескавшиеся губы темнели на бледном лице. Я едва узнал однополчанина. Всего-то полтора месяца не виделись. В отсветах прожектора иссушённое лицо его казалось вырезанным из дерева. Чёрные провалы глазниц делали глаза огромными. Казалось, они, не мигая, смотрят куда-то в пространство.

— Иван, ты как? Может принести чего? — я не знал, как себя вести. Он же сам меня позвал… Беспомощность ситуации убивала.

— Не дёргайся, Гавр, — контрастно спокойная и правильная речь лежащего на кровати Ивана заставила меня вздрогнуть, — твой товарищ уже готов покинуть это тело, поэтому его носитель оптимально подходит для временной подсадки матрицы моего нейротрона. Тяжёлый материал. Но мне и не такие попадались.

— Сальве, Лукреций, — выдохнул я облегчённо, поняв, наконец, причину вызова. Но тяжесть от увиденного никуда не делась. Всё же для моего деда Иван был однополчанином.

— Надо же, запомнил, Миротворец. Как твои дела, Гавр? Гляжу, — дрожащей ладонью Смотрящий ухватил меня за левое предплечье, развернув его тускло светящейся татуировкой Матрикула кверху, — ты разыскал Демиурга?

— С большей или меньшей долей вероятности, Лукреций, — пожал я плечами, — сложность положения в том, что я в этом пространственно-временном промежутке здорово ограничен в возможностях.

— Это не совсем так. А ты думал, будет легко? Тогда бы Хранители не привлекли к миссии новообращённого анавра. Думай. Выкручивайся, Миротворец! В первый раз у тебя ведь неплохо вышло?

— Да уж выкручиваюсь как могу, Лукреций! Но сдерживать себя среди этих нелюдей становится всё труднее. Не думал, что плен тяжелее переносить психологически, чем физически. В особенности, прекрасно понимая, что в любой момент можешь выскочить из этого ада, а остальные, к которым успел привыкнуть, останутся здесь. Как Иван, например, — вздохнул я. — ну да это я так…накипело. Ты прошлый раз обмолвился, что явишься для контроля полной адаптации моего нейротрона. Не поздновато ли?

— А ты думаешь легко рассчитать подселение в твоё окружение в таких условиях, Гавр? Если хочешь знать, Иван — моя шестая попытка! Давай, будем меньше тратить время на слова. Вложи в мою руку свою левую ладонь.