Чтение онлайн

Григалава на пару секунд задумалась и продолжила:

— … Кажется даже слишком реалистичной историей. Помню, какой популярной ваша книга стала в восемьдесят девятом, после землетрясения: в библиотеках на неё были очереди на месяцы вперёд. Сколько уже было переизданий?

— Двадцать семь, — сказал я. — Самая популярная моя вещь… пока. Каждый год её переиздают и не по одному разу. Должно быть, действительно неплохая история получилось. Хотя экранизация романа мне не понравилось.

Дарья Матвеевна кивнула.

— Да, фильм получился заметно слабее книги, — признала она. — Да и актёров подобрали бездарно. Неудивительно, что «Оскар» от вас в том году ускользнул. Но я уверенна, что ускользнул не навсегда. Ваш сценарий киношники подпортили. Но однажды снимут настоящую «Дрожь земли», что точно передаст дух вашего произведения.

Григалава покачала головой.

— Но двадцать семь переизданий романа, — произнесла она, — это всё же здорово! А ведь всего двенадцать лет прошло, как вы его написали! Очень уж правдивой получилась у вас история. Я бы сказала: до жути правдивой. И ведь я понимаю, что вы всё точно спрогнозировали. Точнее…

Журналистка посмотрела мне в глаза.

— … Вы очень верно описали всё то, что рассчитали наши советские учёные. Представляю, сколько вы с ними тогда консультировались. Если бы не «Великое армянское переселение» — ваша книга стала бы документальным повествованием. Не зря вам присудили за неё Ленинскую премию.

Автомобиль сбавил скорость и остановился около «Дома книги». Я выглянул в окно. Заметил, что около входа в книжный магазин многолюдно.

— Приехали, — объявил Петров. — Выгружаемся.

Дарья Матвеевна протянула мне открытую книгу.

— Иван Сергеевич, подпишете? — спросила она.

— Конечно! — ответил я.

Вынул из кармана подаренную мне женой ручку и размашистым почерком написал на титульной странице: «С глубочайшим уважением. От давнего друга. Иван Котёнок».

Добро сильнее не потому, что всегда побеждает зло. Добро сильнее, потому что во все века тотального господства зла оно все-таки умудрялось сохранить свои пусть хилые, жалкие, уродливые, но неискоренимые ростки. Так, сквозь бетонную плиту, для пущей крепости приправленную сверху щебнем, асфальтом и гудроном, со временем пролезают бледные, бестолковые растеньица, потерявшие в этой неравной борьбе за существование, в битве с мертвой преградой весь смысл собственного бытия — способность цвести и давать плоды.

И что милосерднее в этом случае? Пройти, проехать мимо, а то и прямо по ним, давя каблуками и шинами, дабы неповадно было портить дорогу благих намерений? Или остановиться, выйти из машины, в раздумье постоять над ними, затем достать из багажника, покореженного чьей-то нетерпеливостью на перекрестке, увесистый ломик и, примерившись, приняться разбивать асфальт вокруг этой травинки, этого ростка, разбивать осторожно, выверяя силу и точку приложения каждого удара, чтобы не повредить слабое, уродливое добро.

Но затем, совсем одурев от палящего солнца, жажды и пыли, неподдающейся дороги и тяжеленной железяки, разодравшей руки, начать все в ярости крушить у себя под ногами, не заметив, как, дойдя до давно уже мертвой земли, уничтожил и дорогу и зелень, оставшись в одиночестве по другую сторону добра и зла.

Помочь или пройти мимо?

Долго промучившись, он все же нашел решение.

Помогать было наслаждением. И не меньшим наслаждением было искать Нуждавшихся В Помощи, разрабатывать План Помощи, выбирать Орудие Помощи.

Как он находил Нуждающихся? Раньше ему казалось, что это происходит так же совершенно случайно, как и в первый, самый первый раз, когда он, опоздав домой, проводил ночь на чердаке безлюдного дома и, не находя в себе сил уснуть, в окне напротив увидел первого своего Нуждающегося. Тогда он не успел. Да и не был он тогда Помощником, не было у него ни Планов, ни Орудий. Потом он уже не позволял себе такие промахи. Он Помог многим. И до десятого, одиннадцатого спасенного верил в то, что жизнь сталкивает его с Нуждающимися случайно или, по крайней мере, в результате его долгого и упорного Поиска.

Тот Нуждающийся зацепил его чем-то еще, кроме пули, и вернувшись домой, перетянув рану, он ради интереса прикинул — какова же эта вероятность — в случайном, бездумном кружении по городу, среди тысяч и тысяч подъездов, сотен километров лестниц и в мириадах окон наткнуться на того или ту, единственного или единственную, которым сейчас, в это самое мгновение, чтобы не было греха, нужна, необходима его и только его Помощь? Вероятность оказалась настолько чудовищно мизерной, что он в первые секунды, глядя на экран старенького компьютера, не понял, что же действительно произошло.

Ошибок не было, как он их ни искал. Все было безукоризненно, математически и статистически выверено. И только тогда он понял, сообразил, осознал, поверил (нет, не поверил, но сделал первый шаг к этому), что этими примитивными формулами, этим примитивным компьютером, которому не хватало умишка и памяти вместить в себя еще что-то, кроме простенького калькулятора и текстового редактора, он доказал Существование. Существование Бога. И это вело его к еще более (в конце концов, так ли мало у нас доказательств на Его счет?) сногсшибательному следствию — ему было дано Знамение. Знамение о том, что он Избран.

До тех пор он не подозревал, что за его Помощью стоит что-то еще, кроме собственной совести, собственного желания и собственного везения, всегда сводящими его с теми, кто в нем нуждался. Он иногда легкомысленно к ней относился — позволял себе неделями ничего не делать, болея, валяясь на диване и разглядывая сонных мух. Теперь этому должно положить конец. Прочь легкомыслие, прочь неверие! Изыди.

Размышляя о своем нечаянном открытии, он стал подумывать — не открыться ли ему, не исповедаться ли отцам веры? Поколебавшись, он отверг это. Не нужны ему ни отцы, ни сыновья, ни ученики. Мороки с ними. Не успеешь оглянуться, как продадут за три-дцать-серебряников, распнут и будут плевать в лицо, смеясь. У него слишком много забот.