Чтение онлайн

Ника моргнула несколько раз подряд:

— Ага. И что вы предприняли?

— А что я мог предпринять? На нет и суда нет. Но вот когда вышла книга «Кто-то в долине», я сравнил оба текста.

— И ваш вывод?

— Они написаны не одним и тем же человеком.

— А значит…

— Значит, либо Радецкий не писал рассказа «Рыцари подземелья», либо он не писал романа «Кто-то в долине».

— Есть еще третья возможность, — заметила Ника. — Он не писал ни того, ни другого.

— Если так, хотел бы я знать, как это у него получается…

— Я тоже.

Редактор сощурился, проницательно посмотрел на Нику.

— Ты затеяла расследование плагиаторской деятельности Радецкого… и потому пришла ко мне?

— Нет.

— Ой ли?

— Да нет, нет. — Ника махнула рукой. — Какое там расследование. Я правду вам сказала, он клинья подбивал. И мне случайно попались на глаза файлы с его новыми работами…

— И что в них?

— Эпигонская графомания с вкраплениями плагиата. Это, наверное, и есть его собственное творчество.

— М-да… Если он и это у кого-нибудь не уворовал.

— Это?! Ну, знаете…

— Всякое бывает, — засмеялся Григорьев. — И как же ты теперь поступишь?

— Никак. Заниматься какими-то расследованиями и поисками доказательств нет ни времени, ни желания, да и наплевать мне на него. Впрочем…

— Что?

В запасе у Ники оставались три непроясненных имени из списка — когда, как не сейчас, воспользоваться моментом и проверить одно из них, любое?

— Он часто упоминал некого Растригина, и вот я подумала — не связан ли тот…

— Растригина? Знал я одного Сергея Растригина, коллекционера живописи. Он умер в прошлом году. Был еще Леонид Растригин, философ, эмигрант…

— Того, кажется, зовут Николай, — обронила Ника. — Николай… Васильевич, да.

— Николай Васильевич… Подождите, подожди… Где я мог… А, вспомнил! Рассказывал мне о таком Свиридов, наш генеральный. Растригин — искусствовед, ему лет тридцать… Возраст тут имеет значение, потому что парень звезд с неба не хватал, и вот поди ж ты — проводит сенсационные научные изыскания, находит рукописи Мусоргского, считавшиеся утраченными навсегда, делает блестящую карьеру. Думаешь, он и есть друг Радецкого? И как-то помогает ему в… литературных фокусах?

— Не знаю. Может быть, мы с вами ошибаемся.

— В чем?

— Вдруг Радецкий — гений и умеет писать свои вещи так, что одна совершенно не похожа на другую? Ваша посетительница могла видеть в компьютере сына именно рассказ Радецкого. А графомания, которую видела я, — фрагменты будущего произведения, как бы прямая речь. Допустим, он сочиняет роман от имени плохого писателя и вдобавок плагиатора… Я однажды снимала передачу, мы там с героиней коснулись такой темы: хорошая актриса играет роль плохой актрисы, пытающейся выдать себя за хорошую актрису… Почему бы Радецкому не прибегнуть к такому литературному приему? Правда, там два романа, но почему бы…

— Ника, ты сама в это не веришь.

— Дело не в том, во что я верю, Владимир Николаевич. Как говорил Нильс Бор, подкова приносит счастье независимо от того, веришь ты в это или нет…

— Или не приносит.

— Да, к сожалению. И тоже независимо от веры или неверия.

От Григорьева Ника еще могла бы вернуться на работу, доделать кое-что по будущей передаче, но она предпочла поехать домой. Работа, передача, телевизнойная суета — все это как-то вдруг и сразу отодвинулось на задний план, утратило значение и смысл. Не позвонить ли знакомому врачу, выпросить оправдательный документ о фальшивой болезни? Нет, зачем… Ника работает в частной телекомпании, формальные оправдания ей не нужны, достаточно позвонить Щербакову и попросить краткосрочный отпуск. Он, вероятно, удивится — так не бывает, чтобы заряженные на успех сотрудники отлынивали от работы, обычно наоборот, фонтанируют, и ни отбоя, ни покоя, поубавить бы им активности… Но если просто сослаться на переутомление, пару недель даст. А для чего? Чем, собственно, Ника намерена заняться в эту пару недель?

Капли унылого дождя покатились по оконному стеклу. Дождь напомнил о зонте, забытом тем вечером у Кедрова (вон он, зонт, на полке в прихожей), отсюда потянулась цепочка ассоциаций и воспоминаний… Их недолгий роман… Утром она звонила в больницу. Состояние Бориса — без изменений.

Вполголоса бормотал телевизор. Ника жевала бутерброд, прихлебывала чай. Когда она в очередной раз вяло подносила стакан ко рту, рука ее дрогнула, и чай выплеснулся на колени.

Телевизор известил о новом убийстве. Был обнаружен труп Татьяны Владимировны Долинской, сорока лет, практикующего (нет, практиковавшего, мысленно поправила себя Ника) экстрасенса.

Долинскую нашли в ее квартире. Судя по множеству ножевых ранений и по тому, что квартира, по всей видимости, не была ограблена, преступление совершил кто-то из ее неуравновешенных клиентов — известно, какая публика по большей части обращается к экстрасенсам, гадалкам и магам. Прорабатывалась также версия трагедии на личной почве. В дополнение сообщалось, что Долинская практиковала уже больше десяти лет, но в последнее время ее ясновидение проявилось особенно ярко — она якобы находила угнанные машины, украденные драгоценности, пропавших или похищенных людей, почему ее известность и росла как на дрожжах. Таким образом, не исключалась и чья-то месть.

Вот так, сказала себе Ника. Двое. Двое из семерых. Это ПРОСКРИПЦИОННЫЙ список. Список людей, приговоренных к смерти.

Она встала, заметалась по комнате, потом снова села. Холодный ужас железным обручем сдавил горло. Что делать? Пойти в прокуратуру или куда там полагается идти, и все рассказать? Нет, лучше предупредить как-то анонимно, что ли… А то приходит девушка с какой-то мистической историей, и почему они обязаны ей верить? Вдруг примутся выяснять, откуда у нее НА САМОМ ДЕЛЕ такой список? Слежку установят? Да нет, все это, в сущности, несерьезно. Сомнительно, чтобы неповоротливая казенная машина сработала вдруг быстро и, главное, — эффективно.

Писатель, женщина-экстрасенс, депутат, физик, искусствовед, владелец телекомпании — почему все эти столь разные люди оказались в списке, за что их убивают? А может, совпадение? Два убийства никак не связаны, причины их совершенно различны? А Кедров? Для совпадения слишком много.

Ника подошла к окну, залитому дождем. Ничего не было видно сквозь стекло… Но кто-то смотрел на нее, чей-то упорный взгляд проникал в комнату. Это ощущение нельзя было отстранить, от него невозможно было отмахнуться. Из немыслимого далека, с невидимых небес кто-то смотрел прямо на нее, изучающе, неотступно, и она не могла заслониться или уклониться. Она вдруг поняла — и мысль эта стала зеркальным отражением ее страха, — почему минуту назад подумала о своей истории как о мистической. Что бы это ни значило, какие бы силы ни скрывались за списком — всегда будет еще вот этот взгляд из неведомых измерений, которым нет названия на Земле.

Лифт не работал. Илларионов зачем-то нажал кнопку дважды, точно надеялся, что лифт опомнится и вернется к своим обязанностям, но чуда не случилось, и профессор пешком поплелся на восьмой этаж. По дороге он перетасовал письма, только что вынутые из почтового ящика, — четыре конверта. Вот это — из Лондона, долгожданное, от коллеги Хоббса (должно быть, на черепахе его везли в Санкт-Петербург); это из журнала, наверное, насчет статьи. Третье письмо пришло от Козина из Дубны, четвертое оказалось рекламкой, какие рассылают фирмы почтовой торговли, жульнически соблазняя несбыточными призами.