Чтение онлайн

– Значит, отпускаете меня, убыр Макмыр? – умоляюще глядя на старуху, приложила просительно руки к груди Находка. – Простите меня, простите, но не могу я по-другому… Я должна…

– Нет, Находка, не надо, оставайся… – протестующее начала было царевна, но октябришна упрямо покачала головой.

– Я с вами.

– Октябрь тебе судья, мила дочь, – вздохнула расстроено убыр. – Должна – иди. Да только ты хитра, а я все равно хитрей. Чёб ты ко мне вернулась, я тебе сегодня ночью половину силы своей передам. Вот баньку истопим, и передам. Тогда обязательно вернешься. Половина к половине. Хоть на моей памяти никто по половине и не передавал, а только можно такое сделать, я знаю, если ученицу привязать хочешь. Она за второй половиной явится – не затеряется, говорят. Вот и проверим заодно.

– Да я бы и так явилась!..

– Вот и хорошо. Так и так – все одно вернешься. Да и в дороге даже эти полсилы тебе лишние не будут. Без них ты кто? Простая профурсетка [113] . Во. Вспомнила. А с ними – уважаемый человек, половина убыр.

– Спасибо, убыр Макмыр, я обязательно вернусь!

– Ладно, потом будем разговоры разговаривать. Полетели-ка обратно домой. Времени у нас мало, а то, глядишь, научу еще тебя кой-чему, чему успею. А поутру колобок из аржаной муки испеку, заговорю, и он вас доведет, куда надо. А теперь – айда, полетели. А то опять дождь собирается.

Утром следующего дня, едва встало солнце, друзья в сопровождении Макмыр вышли за ворота.

Прощания были позади.

Убыр извлекла из берестяного короба серый колобок из ржаной муки, пошептала над ним недолго, и бросила на траву.

– Все, милые мои, – повернулась она к покидающим ее гостям. – Ступайте за ним – он вас до самого Лукоморья доведет, по короткому пути. Задержитесь – ждать будет. Съесть не вздумайте. На ночь в мешок его прибирайте, утром снова на дорогу бросайте – и за ним. Находка слова теперь знает, на нее полагайтесь. Серафима, Саёк – прощевайте. Не поминайте лихом. И Октябрь вам в помощь. А тебя, мила дочь, я ждать буду. Теперь, пока ты не придешь, я и помереть-то не могу, со всеми-то своими годами и болестями. Я тебе половину силы отдала, а половина – к половине, друг без друга не могут. Так что торопись, слышишь? Кроме Лукоморья и Белого Света еще и наши леса есть, а в них тоже люди живут, которых защищать надоть.

Находка, не скрывая слез, крепко обняла старуху, поцеловала, хлопнула в ладоши, и колобок покатился в Лукоморье.

Первое заседание оборонного командования Лукоморья закончилось быстро и ничем.

Узнав о грядущем нашествии вражеских орд, поглядев на карту и померив расстояние от границы с Сабрумайским княжеством до Лукоморска пятерней, бояре пришли по очереди в шок, ужас, возбуждение, раж, и закончилось всё тяжелым случаем ура-патриотической лихорадки.

Боярин Никодим провозгласил, и все остальные, на мгновение задумавшись над альтернативой, его поддержали, о желании вести военные действия малой кровью на чужой земле. Но, поскольку к предполагаемой дате нашествия собрать, снарядить и обучить хоть сколько-нибудь заметное войско для опережающего удара возможным никак не представлялось, порешили встретить захватчиков на границе и устроить им последний день Пнёмпеня [114] .

Одинокий несогласный голос новоявленного князя Грановитого обкомом был показательно проигнорирован, главнокомандующий армии всея Лукоморья царь Симеон, поддавшись на этот раз общественному мнению, настаивать не стал, и высокородные разошлись с прямым поручением разработать в двухдневный срок и представить пред ясные очи план Костейской кампании.

Оставив Граненыча кипеть в пустом зале от бессильной злости.

Данила Гвоздев, сочувственно поморщившись и пожав плечами, отправился набирать добровольцев, а Митроха, путаясь с непривычки в полах шубы с царского плеча [115] , в самом черном из своих отвратительных настроений направился в библиотеку.

– Ах, Митрофан, Митрофан… – встретил его на пороге своей волшебной каморки в соседнем измерении Дионисий, горестно качая головой. – Можешь не рассказывать: я там был и все слышал… Как нехорошо… Как всё нехорошо… Почему бояре не хотят видеть очевидное? Врагов же больше, и они лучше обучены! На равнине они сомнут нашу армию, как горная лавина сминает и корежит редкие кусты! Даже я, библиотечный, не имеющий к военному делу никакого отношения, понимаю это! Почему не понимают они, воеводы?

Граненыч, успев немного успокоиться по дороге, с угрюмой физиономией молча скинул шубу в прихожей, прошел на кухоньку и сел за стол.

– Чаем напоишь, хозяин?

– Конечно, Митрофан, самовар только что вскипел. Тебе с мятой, с малиной, с кипреем, со смородиновым листом, с чабрецом?..

– Давай с мятой, – махнул рукой Граненыч и нервно потер руки. – Кстати, давно хотел тебя спросить, если не возражаешь…

– Да, спрашивай, – удивленно взглянул на друга хозяин библиотеки.

– Откуда ты всё это добро берешь? В библиотеке у тебя, вроде, трава не растет, на кухне до недавних пор книг твоих никаких не было, чтобы Путем Книги туда пройти…

– Долгая история, – заметно смутившись, опусти глаза тот.

– Ну, долгая, так долгая… – вздохнул князь Митроха, снова вспомнил о сегодняшнем совете и еще раз вздохнул – на этот раз более выразительно и по другому поводу, и его словно прорвало:

– Понимаю я их, бояр-то, по-человечески, что ни говори… Врага к себе домой своими руками пускать кому ж охота… Да только другого варианта ведь нет, Дионисий. Правильно ведь ты заметил: нам супротив них в чистом поле не выстоять. Один против пятерых, при неблагоприятном рельефе окружающей местности – где это слыхано! Пусть ты герой, и один трех положил, да четвертый и пятый тебя всё равно достанут!.. Да и мы про их войско ничего кроме того, что летучая женщина царицы Елены сказала, не знаем. Может, их еще больше! Или меньше… Вооружение у них какое? Конницы сколько? Тяжелой, легкой пехоты сколь? Припасов надолго ли запасено? Велик ли обоз? Есть ли осадные машины? Какие? Сколько? Даже если царь Симеон мой план одобрит, а не ихний, без разведки на врага идти – всё одно, что слепому драться, как говорил генералиссимус Карто-Бито, это же и царю понятно!..

– А если разведчиков послать?.. – нерешительно предложил свежий тактический ход Дионисий, захваченный рассуждениями Граненыча, позабыв про медленно остывающий в самоваре чай.

– Можно и послать. Но это ведь сколько дней пути туда, да пока они эту армию найдут, да если враг их не схватит, да пока обратно доберутся…

– М-да… – невесело подпер рукой подбородок библиотечный, и голубые глаза за толстыми стеклами его очков печально заморгали. – Так ведь еще и неизвестно, кто первый до Лукоморья доберется – они или супостаты…

– Вот и я о том же… – сам того не замечая, скопировал его позу Митроха и мрачно уставился на рукомойник в углу невидящим взглядом.

Тяжелая атмосфера, воцарившаяся на кухне, давила, словно небо, упавшее на землю.

Холодный чай был рассеянно разлит по чашкам и выпит без комментариев, печенья и аппетита, сухо тикали часы на стене, нарезая время на секунды, деловито возилась где-то под полом мышь, а они всё сидели и угрюмо смотрели куда-то в вечность.

И вдруг невеселое молчание было без предупреждения прервано Дионисием: он то ли вздохнул, то ли ахнул, глаза его широко распахнулись и застыли, а ладонь так печально подпиравшей подбородок еще секунду назад руки взмыла вверх и со всего маху шлепнула по столу.

Пустыми чашки и Граненыч подскочили одновременно.

– Ты чег…

– Я придумал!!! – радостно улыбаясь от уха до уха, вскричал библиотечный и со всей дури затарабанил маленькой ладошкой по столу.

На этот раз испугались только чашки: князь Грановитый оказался морально готов к такой нехарактерной форме проявления эмоций в своем испытанном друге.

– Что придумал-то? – только повторил он, надеясь, что смысл вопроса, наконец, дойдет до библиотечного, и он прекратит изъясняться странными жестами и начнет говорить на человеческом языке.