Чтение онлайн

Но какъ же поступить теперь, сейчасъ? — скажутъ мн?, — у насъ въ Россіи въ ту минуту, когда враги уже напали на насъ, убиваютъ нашихъ, угрожаютъ намъ, — какъ поступить русскому солдату, офицеру, генералу, царю, частному челов?ку? Неужели предоставить врагамъ разорять наши влад?нія, захватывать произведенія нашихъ трудовъ, захватывать пл?нныхъ, убивать нашихъ? Что д?лать теперь, когда д?ло начато?

Но в?дь прежде ч?мъ начато д?ло войны, к?мъ бы оно не было начато, — долженъ отв?тить всякій одумавшійся челов?къ, — прежде всего начато д?ло моей жизни. А д?ло моей жизни не им?етъ ничего общаго съ признаніемъ правъ на Портъ-Артуръ китайцевъ, японцевъ или русскихъ. Д?ло моей жизни въ томъ, чтобы исполнять волю Того, кто послалъ меня въ эту жизнь. И воля эта изв?стна мн?. Воля эта въ томъ, чтобы я любилъ ближняго и служилъ ему. Для чего же я, сл?дуя временнымъ, случайнымъ требованіямъ, неразумнымъ и жестокимъ, отступлю отъ изв?стнаго мн? в?чнаго и неизменного закона всей моей жизни? Если есть Богъ, то Онъ не спроситъ меня, когда я умру (что можетъ случиться всякую секунду), отстоялъ ли я Юнампо съ его л?сными складами, или Мукденъ, или даже то сц?пленіе, называемое русскимъ государствомъ, которое Онъ не поручалъ мн?, а спроситъ у меня: что я сд?лалъ съ той жизнью, которую Онъ далъ въ мое распоряженіе, употребилъ ли я её на то, что она была предназначена и подъ условіемъ чего она была вв?рена мн?? Исполнялъ ли я законъ Его?

Такъ что на вопросъ о томъ, что д?лать теперь, когда начата война, мн?, челов?ку, понимающему свое назначеніе, какое бы я ни занималъ положеніе, не можетъ быть другого отв?та, какъ тотъ, что никакія обстоятельства, — начата или не начата война, убиты ли тысячи японцевъ или русскихъ, — я не могу поступить иначе какъ такъ, какъ того требуетъ отъ меня Богъ, и потому я, какъ челов?къ, не могу ни прямо, ни косвенно, ни распоряженіями, ни помощью, ни возбужденіемъ къ ней, участвовать въ войн?, не могу, не хочу и не буду. Что будетъ сейчасъ или вскор? изъ того, что я перестану д?лать то, что противно вол? Бога, я не знаю и не могу знать, но в?рю, что изъ исполненія воли Бога не можетъ выйти ничего, кром? хорошаго, для меня и для вс?хъ людей.

Наверное, я долго стоял, пытаясь сообразить, что происходит. Агнесс вчера отправилась сюда, в госпиталь, вместе с Бурденко. И до сих пор — ни слуху, ни духу.

— Жиган!

Он словно ждал, когда я его позову, выскочил из-за угла, подбежал, натягивая картуз.

— Слушаю, Евгений Александрович.

— Запрягай. Самых свежих. Агнесс Григорьевна пропала. Едем искать.

— Сию минуту. Вы бы перекусили перед дорогой. Когда еще придется? А голодным ехать — последнее дело.

Я кивнул, соглашаясь. Пошел на кухню, помыл руки в умывальнике, вытер их поданным кем-то полотенцем. Сел за стол, и начал есть из стоящей передо мной тарелки. Что ел — даже не понял. Двигался, как автомат: ложка, хлеб, жевать, глотать. Наверное, весть о пропаже Агнесс уже успела разлететься по госпиталю, потому что никто не лез с неотложными делами и срочными вопросами. Даже Михеев с докладом не подошел. Но это я потом уже вспомнил, а сейчас сидел и ел, пока не понял, что тарелка пуста. Тогда я встал и пошел на улицу.

— Всё готово, Евгений Александрович! — Жиган подъехал ко мне. — Куда править?

— В штаб. Оттуда дать запросы по команде, не видел ли кто. Дальше — посмотрим.

Пока доехали, я уже немного не то чтобы успокоился, но пришел в себя. Первоначальная растерянность сменилась желанием действовать.

Кашталинского на месте не было, уехал в войска. Зато имелся начальник штаба, подполковник Одишелидзе. Я попытался пройти в его кабинет, но адъютант буквально повис на мне, не пропуская.

— Простите, ваше сиятельство, но велено никого не пускать.

Вряд ли кто способен остановить меня, я был полон решимости. Даже если потом меня под суд отдадут за то, что помешал деятельности штаба дивизии, но сначала мне надо найти жену. Я этого хлыща в мундире из генеральского сукна по стене размажу.

— Да вы что, поручик, на кулачках со мной драться будете? Немедленно сообщите господину подполковнику, что к нему князь Баталов, по неотложному делу. Я ведь не уйду.

Одишелидзе, наверное, услышал нашу перебранку, и вышел сам. Блин, краше в гроб кладут. Такое впечатление, что он как минимум неделю не спал. Даже щеки отвисли, а темные круги под глазами будто были нарисованы.

— Проходите, Евгений Александрович, — кивнул он.

— Извините, Илья Зурабович, но дело и вправду…

— Верю.

Он пропустил меня вперед, и закрыл за собой дверь.

— Присаживайтесь. Что у вас случилось? Только, пожалуйста, кратко. Забот и вправду невпроворот.

— Пропала жена.

— Агнесс Григорьевна? — встрепенулся Одишелидзе, и в его речи прорезался кавказский акцент. — Когда? При каких обстоятельствах?

— Вчера мы были в медсанбате у Горбунова. Там случилось нападение японцев, и я принял решение сразу отправить жену назад. С ней был помощник врача Бурденко. Сопровождали их драгуны… Сейчас, вспомню… Вахмистр Капленко, первая кавалерийская, с ним двое подчиненных. Было это примерно в три пополудни. Только что я прибыл в госпиталь и узнал, что ни Агнесс Григорьевна, ни Бурденко не вернулись.

— Капленко, — повторил подполковник, записывая фамилию на листке бумаги. — Со своей стороны обещаю полное содействие. Сейчас отправим запросы как в нашу дивизию, так и другие части Третьего Сибирского корпуса. О любых результатах дам знать, как только они появятся.

В штабе делать больше нечего. Это со стороны кажется, что свистнул командир, и все забегали. В жизни всё иначе: пока распорядятся, пока найдут, кто исполнит, пока тот приступит… Я в то время, которое здесь потратил бы на бесплодное ожидание, кое-что другое сделаю.

— Жиган, правь в Первую кавалерийскую. Там тоже медсанбат есть. Узнаем, что у них. Потом госпиталь. И еще…

— Евгений Александрович, — перебил он неожиданно мягко. — Лучше вы к нам поезжайте. Там и отдохнёте, и при деле будете. А я — поищу. Везде спрошу. В случае чего — вашим именем прикроюсь. А что, если в это время как раз весточка придёт? А вас нет…

Я помолчал. Он прав. Жиган везде пролезет, со всеми найдет общий язык. Я своим присутствием и помешать могу. Буду дергать, торопить, а от этого что-то важное пропустить можно.

— Ладно. Поехали.

В госпитале первым делом позвал Михеева. Он пришел, чуть помялся на пороге, будто не знал, с чего начать.

— Докладывайте, Александр Васильевич, что случилось за время моего отсутствия. Движение больных, запасы, происшествия. Как обычно.

Он вздохнул облегченно. Тихо, почти незаметно. Я сам предложил ему модель поведения. Вот он и начал рапортовать.

— Хорошо. Я сейчас переоденусь, минут через двадцать на обход пойдем.

До самого вечера я находил себе занятие: участвовал в перевязках, осматривал поступающих, отвечал на письма. Чем я только не занимался, чтобы минуты свободной не осталось, и не было времени начать жалеть себя.

Когда стемнело, Гедройц тихо взяла меня под локоть:

— Евгений Александрович, хватит. Пойдёмте, поешьте. За день ни глотка воды.

— Следите за мной? И разведенного спирта уже, небось, припасли?

— Да, в смысле нет, наливать не буду. А вот то, что приглядывали — это правда. Вы сейчас в таком состоянии, что можете натворить глупостей.

Я подчинился. Жевал механически, не ощущая вкуса. Даже не вспомнил потом, что ел. Только когда тарелка опустела, понял — надо вставать.