Чтение онлайн

Мыслей закупать оружие не возникло. Во-первых, вряд ли жертвователи обрадуются, что давали на медицину, а получилось наоборот. Да и доверять деньги генералам… Проще уж костер из них развести, и то больше пользы будет. Украдут всё, а после спросят, почему так мало.

Потом вскрыл письма из Питера. Склифосовский, в свойственной ему ироничной манере, сообщал подробности отправки рентгеновского аппарата, сетовал на бюрократию Военно-медицинской академии и передавал приветы от общих знакомых. Насчет панацеума обещал помочь, производство увеличивается, новая партия ожидается вот-вот. Бобров и Романовский писали о ситуации в столичных клиниках, о нехватке врачей, многие из которых уехали на фронт добровольцами. Были и вырезки из газет. «Русский врач», «Врачебная газета», даже «Новое время» — все они наперебой рассказывали о подвигах медиков на Русско-японской войне, о самоотверженной работе сестер милосердия, о госпиталях, развернутых в тяжелейших условиях. В нескольких статьях, к моему удивлению, упоминалось и мое имя — в основном в связи с организацией медицинской помощи. И ни слова о достижениях на посту Наместника. Цензура убрала? Или забыли так быстро?

Агнесс, читавшая мне некоторые вырезки вслух, с гордостью смотрела на меня.

— Вот видишь, Женя, тебя помнят, тебя в пример ставят!

Я только отмахнулся:

— Газетная шумиха. Сегодня пишут одно, завтра — другое. Забудут послезавтра. Самое главное — чтобы работать не мешали.

Официальные известия я отложил на потом. Что там может быть такого выдающегося, чтобы читать их перед письмами от близких? Но оказалось, бывает. От стопки осталась одна-единственная телеграмма. Из штаба армии. Я сломал печать и вскрыл конверт. Коротенький текст, всего несколько слов, но от них у меня перехватило дыхание.

«ТРЕПОВЪ. СРОЧНО. АЛЕКС?ЕВЪ СНЯТЪ ТЧК ПОСТЪ НАМ?СТНИКА ЛИКВИДИРОВАНЪ ТЧК ПОДРОБНОСТИ ПРИ ВСТР?Ч? ТЧК».

Я перечитал раз пять, не веря глазам. Алексеев снят! Не то чтобы он в последнее время активно мешал, но знать, что этот самодур больше не руководит нами, — как сорвать тяжёлый камень с шеи. Не могу сказать, что я испытал злорадство, нет. Скорее — огромное, всепоглощающее облегчение. Разумное начало в государственном аппарате восторжествовало, гип-гип ура! Понятно, что произошла банальная битва жабы с гадюкой, но результат положительный.

Я откинулся на спинку скрипучего стула и заложил руки за голову. Свершилось. Долго же они раскачивались в Петербурге. Но лучше поздно, чем никогда. Может, теперь мы будем воевать не только упрямо и героически, но и разумно?

Агнесс вопросительно взглянула на меня, видя, как изменилось мое лицо.

— Что там, Женя? Что-то важное?

Я протянул ей телеграмму.

— Очень важное, дорогая. Чрезвычайно. Кажется, у нас появился шанс, что эта война перестанет быть чередой сплошных глупостей и предательств. По крайней мере, на самом верху.

Подробности об отставке Алексеева узнать хотелось, но работа важнее. Никуда сплетни не денутся, а раненые уже начали поступать. Да и управление в ручном режиме неизбежно на новом месте: постоянно надо решать вопросы, что и куда деть, где кому и когда работать. Звукоизоляцию я оценил в прошедшую ночь. Когда не надо представлять, что все твои действия моментально становятся достоянием окружающих, это сразу приносит в жизнь нотку комфорта.

Мы с Михеевым как раз обсуждали размещение рентгеновского кабинета, пришел Бурденко.

— Извините, там двух раненых в психозе привезли, один очень возбужденный. Просят посмотреть.

— Идем.

На войне психические расстройства, можно сказать, норма жизни. Постоянный страх, грязь, кровь, смерть… Кто угодно сорвется. Психиатра у нас нет, но лекарства кое-какие держим: для временного облегчения хватает. Вошли в смотровую.

Ранения у обоих солдат были ерундовые, медсанбатского уровня. У одного — поверхностная рана от шрапнели на бедре, у другого — сквозное пулевое на предплечье. Но дело было не в ранах, а в их состоянии. Первый, по словам сопровождавшего их фельдшера, сидел на обочине дороги и монотонно раскачивался, что-то бормоча. Второй — лежал рядом с повозкой и отбивался от всех, кто к нему приближался, так что для его же пользы пришлось раненого связать.

Мы с Михеевым осмотрели их. Первый — невысокий, худощавый, с грязным лицом и воспаленными глазами, всё время монотонно твердил:

— Они идут… Они идут… Снова идут… Нас всех перебьют… Всех… Всех…

— Развязывайте, — кивнул я на второго, молодого чернявого парня.

Тяжело вздохнув, фельдшер наклонился над раненым, и тот сразу начал закатывать глаза, рычать и корчиться на полу. Его движения были резкими, порывистыми. Ко всему, он пару раз ударился лбом об деревянный пол.

— Пожалуй, пусть пока так лежит, — распорядился я. — Я займусь первым.

Подошел к сидящему.

— Солдат, слышишь меня? — спросил я, склонившись к нему. Тот раскачивался, не отрывая взгляда от пола.

— Как тебя зовут? Где ранили? — продолжил я.

— Они идут… снова идут… — шептал он, никак не реагируя на мои слова.

Легкое прикосновение пальцами к его зрачкам подтвердило: реакция замедлена, взгляд невидящий. В груди — учащенное дыхание. Влажные ладони. Гипергидроз. Сердцебиение неровное. Такие к нам попадали если не каждый день, то раз пять в неделю — точно.

А вот второй… Стоило нам подойти к нему, активность сразу усилилась: он начал извиваться и снова ударился лбом о пол.

— Дай ему нюхательную соль, — сказал я.

Фельдшер принес флакон, открыл, и поднес к лицу бьющегося солдата.

Тот мгновенно затих, поморщился, и тут же, как по команде, снова заорал и забился.

Я подошел ближе.

— Как-то не очень убедительно, — сказал я спокойно. — Любительский уровень. Так что попытка не засчитана. Жандармерия точно не поверит.

Солдат замер, плотнее зажмурив глаза.

— Продолжай, конечно, — сказал я, обойдя его сбоку. — Но учти, притворяться долго, особенно когда под постоянным наблюдением, не получится. Так что последний шанс у тебя признаться.

Он замер, дернулся, и открыл глаза.

— Простите, ваше сиятельство… — пробормотал солдат, теперь уже нормальным голосом. — Я… не могу больше… Страшно… Я думал, если… если с ума сойду, отправят домой… На всё согласен, только не туда! Христом-богом молю!

Ну вот куда его? Я после самострельщика, сданного жандармам, долго успокоиться не мог. Теперь этот. Маменькин сынок, совсем еще мальчишка. Смотрю на Михеева — тот изображает пристальный интерес к пятну на потолке. Правильно: я начальник, мне и решать.

— Ладно, — сказал я. — Могу взять санитаром. На испытательный срок. Одно нарушение — и марш обратно, на передовую. Ясно?

Он опустил голову и молча кивнул.

— Развязать, рану обработать, и в распоряжение главной медсестры Волконской. Я с Надеждой Андреевной позже поговорю. А этого, — я указал на первого, всё ещё безучастно качающегося, — в изолятор. Хлоралгидрат, полграмма внутрь три раза в день, наблюдение. Ну что, Александр Васильевич, займемся более привычными делами? Собирайте врачей, пойдем на обход.