Чтение онлайн

Корней, узнав о сей озабоченности Дарника, потешался:

— Чем богаче становятся твои подданные, тем бедней становишься ты! Пора уже всех начинать обкладывать поборами.

— С тебя первого и начну! — огрызался князь.

Выход из положения нашла Эсфирь, подговорив Милиду напрямую обратиться за помощью к хемодским старейшинам. Дарник, узнав об этом, как следует отругал обоих матрон, но дело было сделано: хемодцы на зависть иудейским и ромейским ростовщикам согласились выдать Князьтархану на два года 40 тысяч дирхемов без всякого роста лишь попросив уравнять в правах дарпольских и хемодских торговцев. На деле это означало, что за обиду хемодских купцов где бы то ни было Рыбья Кровь должен отвечать всей военной мощью Яицкого княжества. Дарник ничего против этого не имел, тем более, что главные торговые устремления хемодцев были в сторону Репейских гор.

— Ну так я вам что и все гостевые дома с отхожими местами построить должен, — говорил он старому знакомцу Гадору, привёзшему две шкатулки серебра. — Сами давайте участвуйте.

Хемодцы и участвовали: те две сотни латников, что сражались в Речной битве, домой съездили только, чтобы покрасоваться фалерами и наградным оружием и почти в полном составе да ещё с жёнами вернулись на княжескую службу, уверяли, что в Дарполе им гораздо интересней и веселее, чем в строго упорядоченном ремесленном граде. К ним присоединилось ещё столько же молодых парней, желающих выйти из-под опеки строгих отцов и завести собственные мастерские. За мужчинами потянулся устойчивый ручеёк аборикских невест — избыточному женскому населению Хемода тоже требовалась яркая новая жизнь, а словенские и ромейские ратники прекрасно доказали, что они и в мирной жизни само дружелюбие, и из военных походов возвращаются живыми и денежными: два-три гостевания в Дарполе у бондарской гильдии — и можно уже договариваться о собственной свадьбе с охочими до светловолосых невест полусотскими.

Почти так же обстояло дело и с Кятским посадом. Все украденные дарпольцами невесты были «прощены» их строгими родителями и постепенно входили во вкус, регулярно посещая не только своих дочерей, но и городское торжище и снова переместившееся на Правобережье ипподром-ристалище. А княжеский указ, не наказывать убийц нерасторопных похитителей перевёл это увлекательное воровство в нормальное сватовство. Четырём из пяти женихам обычно отказывали, но ведь пятому давали же согласие!

Единственные, кто после Речной битвы понёс заметный урон, были кутигуры — Яицкое княжество избавилось от своей второй столицы. Калчу хоть и вернула бывшую Ставку на прежнее место, но теперь Золотая юрта в ней досталась самой тарханше. Виной тому стало чисто вспомогательное значение кутигурской конницы в столкновениях с макрийцами, все воочию увидели разницу между выученной пехотой с камнемётными колесницами дарпольцев и легкоуязвимыми для вражеских стрел конниками кутигур. А чтобы пресечь среди степняков лишние разговоры, их тарханам в Дарполе были переданы пять отдельных Длинных домов, в которых могли останавливаться старейшины каждого из улусов.

По мере того, как всё дальше на север уходило макрийское войско, вслед ему отправлялись сотни дарпольцев с жёнами, скотом и нагруженными скарбом повозками — восстанавливать Ватажную гоньбу на Вохну. Большие обозы с жёнами ратников и со скотом выехали также в Заслон и Эмбу.

Сам Дарник оставался в столице, не решаясь отправляться в Заслон, пока окончательно всё не определится с макрийцами, был почётным гостем на почти ежедневных свадьбах с непременным подарком молодым, вершил свой княжеский суд и разбирался с ополченческим пополнением.

Ну, а по вечерам у него через день был Курятник. Каждый день терпеть возле себя шесть языкастых, занозистых женщин — это для самоубийц, а через день так и ничего. Самым замечательным на этих посиделках была полная осведомлённость «куриц» во всех городских делах, даже Корней с его соглядатаями уступал им в сём знании. Более того, Лидия в связке с Эсфирь с лёгкостью выстраивали всю цепь возможных княжеских решений. Как ни странно, Дарника это скорее забавляло, чем раздражало. Но что он действительно ценил в своих советчицах, так это их суждения о видных мужах. Из каких-либо пересудов на торжище, обрывков разговоров ратников, услышанных секретов других жён и наложниц они составляли свой отзыв о том или ином воеводе столь точно, что князю оставалось лишь соглашаться с ними.

Как-то размышляя, что могло бы быть, если бы в «Курятнике» были ещё мужи, кроме бессловесного Наки, Рыбья Кровь пришёл к выводу, что непременно бы получилась тоска смертная: стал бы он им что-либо рассказывать о своих тайнах или мечтаниях. С женщинами же запросто — всегда подобные откровения можно выдать за его мужские обольщения. Да и произнесённые вслух они порой сами по себе приносили какие-то открытия.

— А что было для тебя самой большой неудачей? — спрашивала, например, Эсфирь.

— Чума, что случилась два года назад.

— А какой самый счастливый день в твоей жизни? — любопытствовала простодушная Олова.

— Сегодняшний, — со смехом отвечал он, — я ещё не знаю, чем он кончится.

— Чего самого большого ты хотел бы достичь здесь, в Дарполе? — это уже провоцировала Лидия.

— Стать воротами между Севером и Югом, Западом и Востоком. Обо всём знать и на всё оказывать воздействие.

Высказанные ради красного словца эти слова каким-то непонятным образом тут же превращались в нужное убеждение.

Желая услышать их мнение, он однажды рассказал им о голосе Ырас, заставившим его спасительно оглянуться во время поединка с Ялмари и о том, что сама юница наотрез отказывается признавать, что предупреждала его.

«Курицы» выслушали его с озабоченной серьёзностью, даже не допуская усомниться в самом происшествии.

— Всё очень просто, — взялась растолковать Эсфирь. — Это был просто твой Ангел-хранитель. Ты сам говорил, что в детстве у тебя не было отца, зато было две матери, которые каждый день молились лесным богам по твою душу. Ещё ты рассказывал про хазарку Адаш, что спасла тебя от вражеского копья. Вот и получился женский голос, который упредил тебя.

Против подобного объяснения Рыбья Кровь ничего не имел. Ангел так ангел.

В отличие от «куриц» мужскому населению Дарполя предсказывать поступки князя почти не удавалось: то он ко всему окружающему предельно снисходителен, то требователен и придирчив к мелочам, то объявляет новые неукоснительные правила, то будоражит народ просочившимися сквозь советчиц громкими высказываниями.

«Жизнеописание словенского князя» отца Паисия несмотря на запрещение Дарника, а скорее благодаря этому запрету давно было переведено на словенский и готский языки, многими, в том числе и в Хемоде, прочитано и остальному населению пересказано, но даже это мало помогало в предвидении поступков Князятархана.

Несколько раз на Курятнике речь заходила о такой вот его «ветренности». Рыбья Кровь легко соглашался с обвинением:

— Ничего не поделаешь, вот такой у меня непостоянный женский характер.

— А всё же, — настаивала стратигесса, — почему ты так легко можешь отказываться от своих же решений?

Однажды под настроение, Дарник признался:

— Упорно бить в одну точку не для меня. По-моему, очень глупо тратить свою жизнь на достижение трудной цели. Лучше вильнуть хвостом и перенацелить себя на что-то другое. Если такая ловушка для медведя, толкачка называется. Над приманкой вешается бревно с заострёнными сучьями. Медведь её отталкивает — она его ударяет, он отталкивает сильней — бревно колет ещё больней, он начинает бросаться на бревно, а оно снова и снова наносит ему раны. Старый медведь может остановиться и уйти, молодой останется и погибнет.

— А за этот год у тебя какая-нибудь новая большая цель появилась? — не преминула тотчас поинтересоваться Лидия.

— Конечно, — был как всегда невозмутим князь. — Я понял какая моя главная миссия на этом свете.

— Ну и какая же, какая?!.. — нетерпеливо загалдели матроны.

— Разве я раньше не говорил?.. Освобождать окружающие земли от самых лютых преступников, буду просто забирать их в своё войско, чтобы они убивали и грабили не для себя, а с гораздо большим размахом для будущих песен и былин.