Чтение онлайн

Не выдержав натиска, воины Амбазука после гибели своего предводителя устремились в лес. Там их встретил покрытый серой шерстью великан и принялся охаживать древесным стволом. А меткие стрелы венедов, привычных к лесной охоте, настигли многих из беглецов.

Собравшиеся в святилище с замирающими сердцами следили за боем, не пытаясь вмешиваться. Да оружие и было только у дружинников. Но вот схватка окончилась.

К удивлению эрзян, волки, кроме одного, разом обратились в светловолосых воинов с волчьими шкурами на плечах, а вышедший из леса серый великан — в неприметного коренастого мужичка. Златоволосый царь слез с коня, снял шлем и пеший стал подниматься на гору, к воротам святилища. Вслед за ним, тоже пешком и без шлемов, пошли две воительницы — одна с чёрными, другая с золотистыми волосами — и дюжина отборных дружинников. А ещё — мужчина и две женщины, в которых Вардай и Эпанай сразу почувствовали волхва и волхвинь.

— Уважают святое место, — заговорили вполголоса лесовики.

Златоволосый первым вошёл в святилище, поднял руку в степном приветствии:

— Я Ардагаст, царь росов. Да хранят вас боги, которых вы здесь чтите.

Паштеня подняла руку и медленно проговорила по-сарматски:

— Я Паштеня, царица эрзян. С чем ты пришёл к нам, сармат?

— С добром и Огненной Правдой. Она велела мне защитить ваше святое место от тех, кого привёл сюда злой ворон-призрак.

— Ворон-призрак? Да это же помощник Эпанаев! — воскликнул Вардай. — Где его хозяин?

Но чёрный колдун уже успел исчезнуть — видно, не без помощи чар.

— Так вот вы какие, воины Солнца, — задумчиво сказал старейшина. — Сарматы! Меня учили, и я сам учил: добрая вера, в Свет и Солнце, на юге сгинула вместе со скифами-пахарями, и наступила волчья ночь сарматская.

— Волчья? А на секире у тебя, старик, кто? — Волх указал на бронзовую волчью голову.

Серячок обиженно взлаял. А Вышата простодушно улыбнулся:

— Нет, не перевелись на Днепре пахари. Значит, и добрая вера не сгинула. — Он достал из сумы заветный сосуд. — Вот она, Колаксаева Чаша. А вот Солнце-Царь, что сумел её, рассечённую, возродить.

Вардай наклонился к чаше, внимательно оглядел изображения.

— Да. Все, как наши священные предания говорят. — Он повернулся к толпе и громко произнёс по-эрзянски: — Вот они, воины Солнца! Знайте, люди: всё, что вам наговорили злого о росах Эпанац и ему подобные, — ложь, а отец той лжи — Кереметь.

Он махнул рукой, и несколько сильных мужиков подняли на створке ворот «царскую бочку», а жрецы прикрепили к ней, и зажгли большие витые свечи. Заиграли волынщики, и Вардай нараспев возгласил:

— Владыка Чам-паз, матушка Анге-патяй, помогайте царю нашему Тюштеню и Солнце-Царю росов!

Приняв из рук Арьи священный ковш, жрец зачерпнул пива из бочки, поднял ковш к небу и вылил напиток в огонь жертвенника. Преклонив колени, народ вслед за Вардаем повторял молитву, прося помощи царю росов, о котором до этого дня если и слышал, то только плохое и страшное. Но дела Ардагаста говорили о нём лучше любых слов.

Потом подняли «мирскую бочку» и молились за благополучие всего племени эрзянского и марийского. Наконец наполнили ковши пивом и начали их раздавать собравшимся. Первый ковш Арья поднесла Зореславичу:

— Я ведь тебя видела как-то. Когда роксоланы приезжали на торг на Почайну. Мне сказали: вон тот мальчишка — сын Саумарон и венеда Зореслава. Я тебя ещё изюмом угостила.

Ардагаст вдруг вспомнил: красивый, разодетый, надменный Роксаг, а рядом с ним — сарматка, тоже красивая и в дорогих украшениях, но — добрая.

— Я тебя пожалела. Думаю: сирота, как и мой сын. У обоих отцы на небе.

— А твой сын тогда у меня изюм выхватил. Маленький, а задирался. Я ему — по шее, а Роксаг — нас обоих за уши. Надо же: оба царями стали! — рассмеялся Ардагаст.

— Роксаг его ещё и плёткой учил, чтобы с его Сагдевом не заводился, — вздохнула царица.

— Да хранит Перун-Пурьгине нас обоих! — сказал Зореславич и одним махом выпил ковш. Мордовское питье было сладкое, бодрящее и совсем не туманило головы. Пришлось оно по вкусу и другим росам.

— Я велю ещё бочку принести, пусть и ваши воины с нами богов почтут, — сказала Арья.

— Ну а где же теперь твой сын?

— Он в поход пошёл... на тебя.

Вдруг Зореславич почувствовал, что ноги у него неумолимо подкашиваются, хотя голова оставалась ясной. Он опустился наземь и увидел, как, шатаясь, садятся остальные росы. Только Вишвамитра остался на ногах. «Отрава?» — мелькнула мысль. Но эрзяне, пившие из той же бочки, преспокойно стояли. И тут из лесу раздался звук боевого рога. Арья побледнела, вскрикнула:

— Тюштень с дружиной! Боги, остановите их! Сезган, чего ждёшь, скачи навстречу!

По команде остававшегося внизу Сигвульфа росы выставили копья. Ардагаст с помощью кшатрия с трудом встал. Эрзянский воевода не торопясь шёл к своему коню. Оказаться между двумя конными ратями ему вовсе не хотелось. Ещё на копья сгоряча поднимут. Пусть себе бьются. Лишь бы без него, Сезгана.

А из лесу уже показались всадники в кольчугах поверх белых рубах и остроконечных шлемах. Впереди, на белом коне, с поднятым мечом, царь Тюштень — могучий, черноволосый, как сам Громовник, на плечах — медвежья шкура, тёмная, как грозовая туча. Кто остановит эту живую грозу, готовую разить стальными молниями всякого сармата? Сын Грома не сдержал коня, даже услышав из святилища крики: «Стой, владыка, не воюй с росами!» Он решил, что росы запугали безоружных эрзян.

И тут с неба прогремел гром, и в землю между двумя дружинами ударила огненная стрела, потом ещё и ещё. Тюштень мигом осадил коня, а вслед за ним и вся его дружина. Все подняли глаза к небу и увидели там всадника на синевато-чёрном коне, с реющими по ветру лохматыми чёрными волосами и такой же лохматой бородой. В руках у него был лук и ослепительно сияющая стрела. Лесовики повалились на колени, воздели руки, закричали:

— Пурьгине-паз! Легче, легче, ты же наш!

— Это не Перун. Может быть, кто-то из грозовой дружины, — тихо сказал Вышата жене.

Дружинники, росы и эрзяне воздели руки, приветствуя грозового всадника. Тюштень величаво поднял одну руку и произнёс:

— Здравствуй, отец!

Всадник спрятал стрелу и лук в горит, тронул поводья и безмолвно скрылся в тёмно-сером облаке.

Тюштень вложил в ножны меч, окинул взглядом усеянную трупами долину, росских всадников, и только теперь заметил стоявшего в воротах святилища Зореславича.

— Ардагаст, царь росов! Что ты делаешь в моей земле? И чем ты так угодил моему отцу, что он не велит с тобой биться?

— Я-то? — самым небрежным, но дружелюбным тоном отозвался Зореславич. — Шёл вот древним путём к Золотой горе, а по дороге вместо тебя защитил твою столицу и святилище от царских сарматов, пока ты за мной гонялся, хоть я у тебя и курятника не тронул. Прости, что не выехал тебе навстречу: твоё священное питье сильнее бури с ног валит.

Царь эрзян, гневно нахмурившийся, вдруг расхохотался:

— Знай наше пиво, рос! Не один сарматский отряд из-за него погиб. Паштеня, милая! Это ты ещё одного сарматского царя хмельным одолела?