Чтение онлайн

— Нет, во МХАТ, да еще с нагрузкой, не хочу. МХАТ нынче сам по себе — хуже любой нагрузки.

— Ну, хорошо. Есть у меня два горящих. На завтра. В филиале МХАТа — играет Студия молодых актеров. Те, что «Вечно живые» поставили. Теперь у них премьера, тоже по пьесе Розова, «В поисках радости».

— О, «Современник»! — загорелся я. — Давайте!

— Какой еще «Современник»?! — глянула она с недовольством и подозрительностью. — Говорят тебе, Студия молодых актеров.

«Ах да, «Современником» они еще не стали!» — чуть не ляпнул я, чем окончательно мог выдать себя. Но сдержался. Приобрел два билета по смешной цене десять рублей.

Тут, Варечка, хочу пару слов сказать о здешних деньгах. Не знаю, ты, наверное, не помнишь, а я детсадовцем еще застал советские тугрики — разноцветные бумажки небольшого размера с гипсовым Лениным. Тутошние купюры — они тоже с Лениным, но раннего образца. Они гораздо больше размером, однотонные, серо-зеленые, словно доллары, и выглядят гораздо весомее. Правда, бумага, на которой их печатают, совсем не такая прочная и гибкая, как нынче, поэтому банкноты эти вечно разлохмаченные, подклеенные папиросной бумагой. Сам слышал, как их за то именуют «сталинскими портянками». Именуют, впрочем, шепотом — имя недавнего вождя до сих пор произносится с опаской, с оглядкой.

Однако тутошние деньги куда весомее наших. Стипендия у меня — двести девяносто рублей. На десятку, что я отдал за билеты, можно три-четыре раза пообедать в столовой — в три рубля за обед запросто можно уложиться. Хлеб и горчица стоят на столах бесплатно, а в некоторых столовках бесплатны и витаминные салаты — порубленная капуста, морковка, бери и ешь, сколько хочешь. Те, кто стипендию профукал, порой к подобному кормлению прибегают. Берут винегрет или пирожок с мясом. Последний, кстати, стоит пятьдесят копеек — как билет на метро.

Да, билет. Билеты я раздобыл. Теперь оставалось самое главное — вытащить Ларису в театр.

Пойти в театр с совершенно незнакомым молодым человеком — это по тутошним нравам нечто трудновообразимое. Здесь принято, во всяком случае, в студенческой среде, долго ходить вокруг да около, встречаться, называть друг друга на «вы», как бы невзначай касаться руки друг друга и вспыхивать краской волнения и стыда — именно такую ролевую модель предлагают здешний кинематограф, литература и, опять-таки, театр. Поэтому, чтобы Лариса согласилась вот так, с бухты-барахты, без предварительных хотя бы томных взглядов и разговоров о том о сем, пойти со мной, следовало проявить недюжинную ловкость.

Еще на том собрании я выяснил, в какой Лариса учится группе; потом узнал, в какой комнате живет. Сильно облегчало дело то обстоятельство, что была она не москвичкой, а проживала в общаге — правда, в другом корпусе, нежели я, но это детали.

Я пошел к ней после занятий, полагаясь, скорее, на удачу и импровизацию, чем на заготовленный шаблон. Вдобавок следовало учесть, что хоть выглядел я на семнадцать, но ментально мне было тридцать с изрядным хвостиком. И определенный опыт встреч с дамским полом все-таки имелся.

К счастью, Лариса оказалась у себя дома. К сожалению, все три ее товарки тоже присутствовали в комнате. Пришлось выдумывать на ходу вариант, согласно которому она никак не могла уронить своего достоинства в глазах подруг.

— Лариса Жаворонкова? — строго обратился я к ней.

— Да, это я.

— Я из институтской многотиражной газеты «Технолог». (Таковая действительно существовала в институте и бойко выходила трижды в неделю.) Мы начинаем новую рубрику «Размышления у театрального подъезда». Каждую неделю один студент или студентка нашего вуза идут вместе с студкором «Технолога» на новый спектакль одного из столичных театров. После просмотра этот студент (студентка) делится с корреспондентом своими впечатлениями об увиденном. Сейчас выбор пал на спектакль театра-студии молодых актеров. Пожалуйста, завтра в восемнадцать тридцать, филиал МХАТа в Петровском переулке — то есть, простите, на улице Москвина. Явка строго обязательна, — и я галантно положил перед Ларисой театральный билет.

— А почему я? — спросила, закрасневшись, Лариса.

— Скажу откровенно. Комитету комсомола института и главному редактору нашего издания очень понравилось ваше выступление на собрании факультета. И они выдвинули идею шире привлекать вас к общественным акциям, в том числе на страницах «Технолога».

— Но я ведь ничего не понимаю в театре… — продолжала сопротивляться она, не столько кокетливо, сколько от неуверенности и излишней ответственности. Еще бы! Ей предлагают выступить в советской партийной печати (а печать тут вся была советская и партийная) — а вдруг она не справится с выпавшей на нее высокой ответственностью?

— Ничего страшного, нам важен как раз взгляд неискушенного зрителя.

— Вы, что ль, тот студкор, что с Лариской пойдете? — спросила тут, стрельнув глазами, одна из ее товарок, бойкая, пышная девица.

— Да, я.

— А можно я вместо нее?

Последнее предложение, кажется, решило дело. Метнув в сторону нахалки сердитый взгляд, девушка взяла у меня заветный билетик.

— Ну хорошо. Я постараюсь.

— Не «постараюсь», а следует обязательно быть. Иначе вы сорвете важное общественное мероприятие.

Нечего говорить, что на «важное общественное мероприятие» я шел назавтра с внутренней дрожью. Не каждому выпадает случай отправиться на свидание с собственной семнадцатилетней матерью!

Я нагладил брюки, постирал и отпарил свою самую лучшую рубашку и даже надел свой единственный галстук. Я достаточно прожил в тутошнем мире, чтобы понять иерархию мероприятий, на которые следовало надевать галстук. Поход в театр с девушкой был явно из их числа.

Не знаю, просветили ли девушку подружки, или она сама дотумкала (опять словечко из здешнего жаргончика), что «важное общественное мероприятие» подразумевает под собой свидание, но Лариса тоже явилась во всеоружии. Роскошная грива волос была уложена на бигуди и тщательно расчесана, ноготки покрыты домодельным маникюром, над ножками порхает юбка-колокол а-ля Людмила Гурченко из недавнего хита — «Карнавальной ночи».

Мы встретились на ступеньках перед филиалом МХАТа на улице Москвина — теперь это Петровский переулок. В нашем времени в этом здании, выстроенном в псевдорусском стиле, квартирует Театр наций, куда мы с тобой, Варя, увы, так и не сходили по причине дефицита и страшной дороговизны их билетов.

Но тут лишнего билетика особо никто не спрашивал, да и аншлага не предполагалось. Студия молодых актеров еще не сделала себе никакого имени, хотя искушенные зрители о ней говорили.

Лишний раз подтверждая, что у нас свидание, я поддержал юную даму под руку, принял у нее в гардеробе пальто. В буфете, хоть она и порывалась заплатить за себя, заказал бутылку ситро и два бутерброда с паюсной икрой. Чокнувшись с Ларисой ситро в граненых стаканах, я предложил перейти на «ты». Она немного даже засомневалась — не слишком ли стремительно сближение? — но согласилась. Все больше девушка свыкалась с мыслью, что я питаю к ней личный интерес. Жаль будет разочаровывать ее в самых лучших чувствах, но это необходимо, как горькое, но нужное лекарство.

Мы прогулялись по фойе, украшенному фотографиями мхатовских корифеев. Публика была с бору по сосенке — в основном молодежь и провинциалы, коим случайно всучили билеты кассиры и распространители. Но были и начинающие знатоки, привлеченные, в основном, тем, что по первому спектаклю студии, «Вечно живые», сняли фильм «Летят журавли», который только что, двенадцатого октября, в рамках предъюбилейного показа к сорокалетию Октября, вышел на экраны Москвы.

И тут сквозь фойе в сторону зрительного зала стремительно прошел, почти пробежал, высокий плечистый молодой человек в ковбойке. Он был никем не узнан — да и откуда ему быть узнанным, если за плечами всего одна роль целинника в кино и пара работ в театре — в спектакле «Конек-горбунок» да в вышеупомянутой пьесе Розова, которую, конечно, театральная Москва смотрела — но страшно узок круг этой театральной Москвы! Однако я-то его, столь восхитительно молодого, узнал! И — остановил, окликнул: