Чтение онлайн

– Не пойду, матушка. Семья у меня. Нынче не сама я, он, – травница кивнула на сына, – моей жизнью распоряжается. Ни на полный герб, ни на любой другой не пойду, а так помогу. Заплатишь, сколько пожелаешь. А верно ли, что война будет?

– Не будет никакой войны! – вскрикнула Агата с отчаянием. – Слышите, вы обе, никакой не будет войны!

Лекарка подхватила сына, кормилица прижала к полной груди князя, и обе метнулись каждая к своей двери: лекарка – к выходу из залы, кормилица – к небольшой дверке в переход княжеского крыла.

Агата осталась одна. Она слышала, как стихли торопливые, испуганные шаги Ханны, как скрипнула дверь. Слышала, как дышат, поскрипывая, доски пола, как осторожно стучит в затворенный ставень ветер, как щелкает факел, сплевывая искру.

Агата услышала, как тихо прогнулись половицы под сапогом. Вновь скрипнула дверь: жалобно, тихо. Иларий подошел, сел рядом на скамью, положил руки ей на плечи, прижался жаркими мягкими губами к виску, провел тонкими чуткими пальцам по скулам княгини. Вся кровь ее, казалось, потянулась за этими пальцами, прилила к щекам.

Иларий опустился перед ней на колени, целуя руки, запястья.

Агате казалось, что стук ее сердца раздается в пустой зале громче громового раската. Она встала. Потянула за собой мануса в одну из потайных дверей.

Они крадучись шли во тьме, прислушиваясь к звуку собственного дыхания и стараясь ступать как можно тише, но Конрад, отвыкший от темноты в круглый день освещенном магическими шарами подвале, то и дело натыкался на что-то, запинался, бранился.

– Прибежит, говорил, – бурчал он вполголоса. – Сама прибежит. Волос ей отдал. А теперь вот нам бежать приходится. А дал бы ты мне тогда ее напугать как следует, уж, верно, Владек был бы с нами. Уж он бы не допустил такого.

– Больно здоров ты стонать, книжник, ну-ка цыц, – шикнул на него старый словник. – На все Землицына воля. Я-то зачем иду, а, ты мне скажи?

Словник поправил висящую на плече сумку, в которой глухо звякнули склянки.

– От закрайца вашего я, окромя тычков, хорошего не видал. На что он мне сдался? Может, книжник, не я на тебя, а ты на меня словничью петлю закинул да тащишь, а?

Старик рассмеялся собственной шутке, зашагал скорее.

– Где девка-то? – спросил Конрад. – Сказали же ей, дуре, ждать на берегу.

– Тута я, дяденьки, – раздался из тьмы тихий дрожащий голос. Девчонка вышла из-за дерева, поклонилась до земли, по-деревенски.

Когда первый раз увидел ее Болюсь, сразу понял, что к чему, как угодил закраец в ловушку. То и дело приходило к нему во сне личико девки с синей лентой в косе, занавешенной от ясновидца искристыми струями воды. И девчонка, что увидел он на ступеньках храма плачущей, была если не как капля с каплею схожа с той, погибшей, то словно ее младшая сестра. Тот же вздернутый носик, тот же открытый взгляд, длинная пшеничная коса, да и лента в косе… вроде та же. Фигурка ее, пока еще угловатая, обещала стать мягкой и теплой, как каравай свежего хлеба, который едва достали из печи.

– Что с тобой, красавица моя? Что, доченька? – спросил у девчонки словник, протягивая ей кусок хлеба и без раздумий накидывая на дурочку словничью петлю. На «красавицу» – бросай, на «доченьку» – подсекай да тяни.

– Мне бы книжника Конрада, – всхлипнула та. И скрывать ничего не собиралась, не таилась. Знать, так и ходила по площади, по верхнему и нижнему городу и спрашивала весь день о книжнике. Пока из сил не выбилась.

– А что тебе до книжника? – спросил словник и уж тут потянул за петельку, заставил девчонку забыть свою сельскую пугливую осторожность.

– У нас в Полянах в яме закраец сидит. Он меня спас, а сам в ловушку угодил. Уж как его били, тятенька, так собаку не бьют. Лук переломили, руки все разбили. В железо заковали, чтобы не колдовал.

– А чего не убили-то, дочка? – недоуменно спросил словник.

– Радуги боятся. После смерти князя Владислава топь-то словно взбесилась. Недалеко от нашей деревни уж одно око стоит, никто закрыть не может. Деревенского колдуна приломало. Добили его вилами, чтоб не мучился, да только окошко так и крутится, так и ищет. Нам-то, мертвякам, от него ни жары, ни стужи, а вот маги, что в деревне хозяйничать пришли, те боятся. Другие, с ножиками-то длинными, стальными, давно бы его прирезали, да маги не велят. Топь, говорит, откроется – его туда кинем. Тятенька, ведь они Песчанку сожгли. Скоро хотят на Яснинки идти, верно, снимутся – и Поляны наши пожгут. Отведи ко книжнику Конраду, Землицей прошу. Никто не хочет мне сказать, где его искать, а ты знаешь, я чувствую. Отведи.

«Ишь, чуткая какая», – подумал про себя старик. Тлела в девчонке искорка силы, да такая маленькая, что едва и хватало всего на это предчувствие.

– Лента-то у тебя какая красивая, – спросил он осторожно. – Сестренка подарила?

Девчушка заулыбалась, покраснела.

– Так он и дал. Великан закрайский. Нету у меня сестренки.

– А с ним не было ли такой-то вот красавицы? А то была у меня знакомица, и все кажется мне, ее это лента.

Девочка насторожилась, насупилась:

– Нет. Он один пришел. А лента эта теперь моя. Если и была у нее другая хозяйка, то, верно, глупая, потому что ленту ему отдала и сгинула. А я от него никуда бы не делась. От такого-то сильного.

Уж больно глупа была девчонка. Едва уговорил ее Болюсь остаться ждать за городом, в лесу, пока приведет он ей «книжника Конрада».

Заметив, что и сейчас, в ночи, сидит она точно там, где он оставил, все в той же позе – обняв руками тощие, покрытые синяками коленки, догадался старик, что упрямая деревенщина с полудня так с места и не сошла.

– Ела ты? – спросил словник, снимая с плеча котомку и тяжело опуская на траву.

– Да какое, – прошептала девчонка. – Я все боялась, что ты, тятенька, не придешь.

– И толку-то, что боялась. Можно и со страху поесть. А то куда ты нас заведешь, если станешь с голодухи спотыкаться да забываться?

Болеслав протянул девчонке кусок пирога, что сумел утащить с кухни.

– А с тобой, тятенька, это не книжник ли Конрад? – спросила девчонка, хлопая глазами. – Какой толстый! Значит, маг сильный. Сильнее, верно, того закрайского-то, раз он его на выручку-то позвал.

Болюсь едва со смеху не покатился по траве. Коньо засопел, достал из сумки кусок говядины, завернутый в вощеную бумагу.

– На, лопай, авось и сама в колдуньи выйдешь. Зовут тебя как?

– Яся, – ответила селянка, отчаянно жуя одновременно пирог и мясо. Поэтому с набитым ртом получилось у нее: «Хафя». – Идти нам надо, дяденьки, – затараторила она, прожевав. – А то не поспеем. Я сюда-то всю ночь бежала и все утро. Во.

Она подняла вверх ногу, сунула к лицу словника голую, в кровь разбитую пятку.