Чтение онлайн

Жариков, внимательно слушавший Андрея, кивнул, ожидая продолжения.

– Ну, так перевнушите им. Ну, что ничего этого у них нет. Сами они этого не пересилят. Слайдеры, помните их? Они пересилили, потому что друг о друге думали, они нам рассказывали. Как по очереди вставали, снег друг другу со двора носили. Приложить, поесть. Откачивали друг друга. Мы из «чёрного тумана» только на этом вставали. Ну, – Андрей покрутил рукой, – мысль им нужна. Чтоб сильнее боли была. Внушите им что-нибудь.

– Та-ак, – Жариков с улыбкой оглядел Андрея. – Это ты, конечно, хорошо придумал, но…

Андрей сразу сник.

– Но не то, да?

– Не совсем. Я не знаю, как им внушали. И поэтому не могу… перевнушить.

Андрей разочарованно вздохнул и встал.

– Ошибся я, значит. Извините, Иван Дормидонтович.

– Нет, не ошибся. Ты… ты просто недостаточно знаешь. Но мыслишь правильно.

– А что толку? Мыслю правильно, а решение ошибочное, – Андрей безнадёжно махнул рукой и побрёл к двери. – Только вам помешал.

– А зачем вас кололи? – небрежно спросил Жариков, когда Андрей был уже у двери.

– Семя убивали, – как о само собой разумеющемся ответил Андрей и обернулся. – Больно это очень. Как в горячку. И распирает так же. Спокойной ночи, Иван Дормидонтович.

– Спокойной ночи, – машинально ответил Жариков и обессиленно сел за стол.

Опёршись локтями на столешницу, он закрыл ладонями лицо и застыл. Вот оно! Как замковой камень скрепляет свод – когда-то его учили выкладывать печные и каминные своды – и держит его без цемента и прочего собой, своей тяжестью, так и здесь. Убивали семя. Деформация сперматогенеза. Завершающая стадия соматических изменений… Существа, сексуальные маньяки, нелюди… Вы – нелюди, вы – кто делал это, придумывал, разрабатывал, воплощал… Вы! Ох, недаром был принят Запретный Пакт. Кто ему рассказывал о Шермане? Да, Николай Северин, Никлас. Он допрашивал того индейца-спальника. И фотография доктора Шермана привела парня в стрессовое состояние… Нет, сейчас ни записывать, ни читать, ни даже думать невозможно. Нет, записать надо. Отрешиться от всего, стать бездумным автоматом и зафиксировать. А завтра перечитать записанное и уже тогда думать. К Чаку и Гэбу тоже завтра. Чёрт, нет времени раскручивать Шермана. А спешить с ним нельзя, там, похоже, так же… внутренняя программа стоит, со своим кодом и сигналом к самоликвидации. Но у Чака может начаться атрофия мышц. А парни как взялись за обоих. В начале… да, отчуждение, даже злорадство. Спальники и телохранители… привилегированные изгои рабской среды. Спальников презирают, а телохранителей боятся. И тех, и других ненавидят. Да, здесь прошедшее время ещё рано ставить. Хотя… Устроились же как-то те из парней, кто не захотел у нас работать… Материал по Грину и его «школе»… нет, читано-перечитано. Сейчас ничего оттуда не возьмёшь. Дьявольщина! Кто сейчас нужен, так это те двое. Индеец-спальник, как его, да, Мороз, и телохранитель, о котором рассказывал Гольцев. Хоть бросай всё к чёрту и рви в Атланту, в Центральный лагерь. Сутки на дорогу в оба конца и на контакт… энное количество суток. И столько же на беседу, и ещё на осмысление, и ещё на повторные беседы… А Чак с Гэбом будут лежать в психогенном параличе, а Рассел Шерман утрачивать остатки контроля над сознанием. Вот уж действительно… «заржавелая совесть сорвалась с предохранителя». Ох, когда такая беллетристика лезет в голову, то точно пора на отдых. Да, ещё же Аристов может припереться. За инструкцией. Ничего, милый, ты у меня всё прочувствуешь. От пупа и до печёнки.

Жариков сгрёб со стола и запер в сейф тетради и папки, захлопнул дверцу шкафа, футляром надетого на сейф – на многих пациентов вид сейфа действует нежелательно – оглядел кабинет и вышел в коридор. На часы он не смотрел. Сколько ему осталось на сон, интересовало Ивана меньше всего.

Они пили кофе в полупустой кухне. Остатки мебели вместе с домом продаст Харленд. Или выкинет. Но это его проблема. Конечно, они могли бы получить больше, значительно больше, но… Норма вздохнула. Для этого надо переехать в гостиницу и ждать, пока Харленд найдёт покупателя, продаст, получит деньги и уже тогда… недвижимостью после Хэллоуина не спешат обзаводиться, а уж в Джексонвилле с его славой…

– Ты что, мама? – улыбнулась Джинни. – Думаешь о Харленде?

Норма кивнула.

– Не жалей, мама. Я понимаю, что он нас обманул, но, – Джинни скорчила покорную гримасу, – но у нас не было других вариантов, мама. Мама, я ходила к отцу Эйбу. Отдала ему то, что мы отобрали. Он был очень благодарен и, – Джинни фыркнула, – благословил нас. Меня и тебя. Он уже собирает пожертвования для рождественской раздачи.

– Джинни, – задумчиво сказала Норма, – а отцу Джордану…

Джинни пожала плечами.

– Я не хочу, мама. Поступай, как знаешь, но я к нему не пойду.

Норма вздохнула. Ломая голову над проблемой: что делать со старой одеждой, ненужной утварью и посудой – набиралось много, продать это некому, да и не будут они этим заниматься – решили всё это пожертвовать, раздать. Конечно, решение неплохое, но Джинни и тут сделала жест… Всё в церковь для цветных!

– Джинни, мы же не можем так демонстративно… рвать с обществом.

– Почему, мама? Через два дня мы уедем. Там, – Джинни выразительно показала глазами на нечто, находящееся за стенами их кухни, – там мнение старых сплетниц уже не важно. Здесь, да, мы должны были сохранять отношения. Но… Вспомни, мама. Разве зимой отец Джордан помог нам? Разве на Хэллоуин он хоть кому-нибудь помог? Спас хоть одного гонимого? Нет. А сейчас? Он призывает к прощению.

– Отец Эйб, говорят, проповедует то же самое.

– Отец Эйб обращается к жертвам, а отец Джордан просит милосердия и защиты палачам. Нет, мама, я не пойду к нему. Но ты, – Джинни поцеловала её в щёку, – ты делай, как считаешь нужным.

Норма вздохнула.

– Джинни, то, что ты оставила, жертвовать уже неприлично.

– Потому я это и оставила, – рассмеялась Джинни. – Ох, мама, поверить не могу, что всего два дня осталось!

– Джинни, лагерь беженцев… не самое комфортное место.

– Ну и что?!

Джинни переполнял весёлый энтузиазм. Норма не могла не улыбаться, глядя на неё. Её девочка. Добрая, умная, смелая девочка. Как Майкл. Решение принимается один раз. И на всю жизнь. Решение уже принято и менять его они не будут. Норма тряхнула головой.

– Что нам осталось, Джинни?

– Уложить вещи, доесть продукты, отдать ключи Харленду и получить с него деньги, доехать до Гатрингса и там дойти до комендатуры, – весело перечислила Джинни. – Самое сложное – это получить деньги.

– Да. Сейчас трудные времена, – Норма допила кофе и встала, собирая чашки. – Харленд говорит, что у него полно желающих продать свой дом, но нет ни одного покупателя. Его тоже можно понять.

Джинни кивнула, глядя, как мать быстро моет чашки.

– Я знаю, что значит для тебя этот дом, мамочка.

– А для тебя? – перебила её Норма. – Разве для тебя он ничего не значит?

– Конечно же значит, мамочка, – Джинни подошла к ней и обняла. – Конечно же так, мама, но… но я не могу закрыться в нём так, чтобы никого и ничего вокруг не видеть. И потом… когда они снова вломятся… Мы не можем оградить наш дом, а он не может защитить нас.

– Да, конечно, – сразу согласилась Норма. – Мы уже всё решили.

– Да, мамочка, – Джинни поцеловала её в затылок. – Я ещё немного почитаю у себя.

– Только не слишком долго, Джинни.

– Хорошо. Спокойной ночи, мама.

– Спокойной ночи.

Джинни ещё раз поцеловала её и убежала. Норма оглядела кухню. Да, такой же полупустой, необжитой она была, когда Майкл ввёл её хозяйкой в этот дом. Двадцать лет назад. И всё снова как прежде. Дом пустеет. Придут другие люди, начнётся другая жизнь, что ж… будем надеяться на лучшее. Больше ничего не остаётся.

Норма прошла в свою спальню. Вот ещё один день прошёл. Ещё на день ближе к новой жизни. Нет, лишь бы Джинни была здорова, а остальное… всё остальное – пустяки.

Случись такое не в Центральном лагере, то события этого дня, вернее, вечера обсуждались бы и мусолились не одну неделю, а то и месяц. Никому из участников так легко бы не удалось отвертеться, да и комендатура бы сразу вмешалась. Но в Центральном с его суетой и суматохой, отъездами и приездами, встречами и разлуками… Нет, здесь обошлось. Только на следующий день мужчины собрались в курилке и быстро – Эркин даже не ждал такого – без хмыканья и недомолвок решили. Что как наружу через проломы из лагеря уходят, так и любая сволочь может незаметно в лагерь пролезть. Словом, где-то к обеду все проломы и пролазы были заделаны. И материалы нашлись, и умельцы. И так всё споро провернули, что ни комендант, ни охрана ничего и не заметили. Кое-кому внятно и доходчиво сказали, что если попробуют против всех переть и завалы разбирать, то комендатуру звать не будем, сами управимся. И всё кончилось на этом. Будто и не было ничего.