Чтение онлайн

Эркин остановился, будто с размаху налетев на стену. Ожившим мертвяком стоял перед ним тот, памятный по тюрьме, по выпасу… ах ты, сука, погонник чёртов, подловил, значит, ну… нет, гад, ни хрена ты не получишь.

– Привет! – весело сказал Золотарёв. – Я ж говорил, что ещё встретимся.

Ему ответило молчание. Но Золотарёва это не смущало. Он был слишком обрадован. И уже решил, что потрошить индейца будет прямо при профессоре, чтоб напоминание о ссуде и прочем получше проняло, нет, сегодня не отвертится.

– Ну, пошли, поговорим.

Да, прямо в профсоюз его сейчас, профессор как раз туда пошёл, вот с двух сторон и возьмём за жабры, не выдержит, сломается, о профессоре тоже слышать доводилось, что умеет вопросы задавать и ответы слушать.

– Пошёл вперёд, – сказал Золотарёв по-английски.

Привычка к послушанию отказалась сильнее ненависти. Эркин заложил руки за спину и, опустив голову, пошёл в указанном направлении, и лицо его мгновенно обрело выражение тупого рабского упрямства. Из-за прилива злой радости, захлестнувшей его, Золотарёв этого не заметил, вернее, не обратил внимания. Как и на вышедшего из столовой щуплого мужичонку в затасканной робе грузчика. У того от увиденного даже челюсть на мгновение отвисла. Но в следующее мгновение секунду он нырнул обратно.

– Быстрей! – поторопил Золотарёв нежданную находку.

Эркин послушно прибавил шагу.

Селезнёва уже успокоилась, и говорили они совсем о другом. О том, что подавляющее большинство репатриантов панически боятся интернатов и детских садов и всячески избегают отдавать туда детей.

– Представляешь, – Селезнёва быстро нашла нужную тетрадь и раскрыла, – вот смотри, семейных много, а ни одной заявки на детский сад, даже не спрашивают. А про ясли и разговора нет. Будут выкручиваться по-всякому, но чтоб дети были дома. Это только у нас так?

– Нет, повсеместно. И вполне объяснимо, – кивнул Бурлаков. – Ты про имперскую программу интеграции слышала?

– Ещё бы! Многие своих так и не нашли, особенно маленьких, отбирали ж чуть ли не грудных. Слышала, что от новорождённых и до двенадцати лет. Кто, – она передёрнула плечами, как от озноба, – подходил по антропометрическим параметрам. А то и поголовно. В спецприюты и… чуть ли не на органы, говорили.

– Вот тебе и ответ. Социальный опыт – великая вещь. Даже не личный опыт, а, я бы сказал, наслышанность. Это ещё сильнее. Слухам верят гораздо больше, чем официальной информации.

– И что делать?

– Работать, – пожал плечами Бурлаков. – Строим Культурные Центры, там будут кружки, дошкольные и внешкольные занятия, школы для взрослых. Нашлись и там, – Бурлаков движением головы показал на потолок, – вменяемые люди, программу мы пробили, будем курировать.

– Ну да, на это уже никаких наших денег не хватит, – согласилась Селезнёва. – А вот скажи ещё что…

Она не закончила фразы. Потому что по коридору прозвучали чьи-то быстрые шаги, распахнулась дверь, и Золотарёв возвестил с порога по-английски:

– Вот он, тёпленький! Сейчас прямо здесь и выпотрошим!

Эркин ощутил толчок в спину, перешагнул порог, привычным бездумно-ловким движением сдёрнул с головы шапку и снова заложил руки за спину, замер в рабской стойке.

Побледневшая до творожного цвета Селезнёва схватилась обеими руками за горло, резким рывком встал на ноги, заслоняя её собой, Бурлаков.

– В чём дело, Николай Алексеевич? – спросил он по-русски.

– Вот он, Мороз, – так же перешёл на русский Золотарёв, – собственной персоной! – торжество его было столь велико, что он ничего уже не замечал. – Добегался!

– Вы отдаёте себе отчёт в своих действиях? – очень спокойно спросил Бурлаков.

Ответить Золотарёв не успел.

Топот множества ног, дверь едва не слетает с петель от удара, и в комнате мгновенно становится тесно от ворвавшихся людей в чёрной робе грузчиков. Эркина сразу зажало в кольцо, и Медведев, вставший стеной между ним и Золотарёвым, потребовал:

– Предъявите ордер, – и не дожидаясь ответа: – Нет ордера? Тогда и парня нет.

– Так дело не пойдёт, – насмешливо начал Золотарёв.

– Именно так и пойдёт, – отрезал Медведев. – Мороз, он тебе чего предъявил?

Эркин молча мотнул головой.

– Так на хрена ты с ним пошёл? – возмутился Геныч.

– Это что ж? – Саныч посмотрел на Селезнёву. – Обещала защиту нам, а получается…

– Подождите, – Селезнёва шумно дышала, как после бега. – Что это значит?

– Вот то и значит, – Лютыч воинственно выставил бороду. – Закон – он для всех закон.

– Та-ак, – Золотарёв зло сощурил глаза.

– Ты, майор, – ухмыльнулся Колька, – на чужом корабле не командуй. У нас свои… командиры есть.

Стоявший в дверях немолодой полковник, с явным даже не интересом, а удовольствием разглядывая покрасневшего от злости Золотарёва, молча кивнул, соглашаясь с Колькой, встретился глазами с Бурлаковым и кивнул уже ему. Бурлаков чуть заметно шевельнул веками, показывая, что увидел и понял. Очутившись в живом кольце, Эркин рискнул поднять голову. Бледная Селезнёва, погонник, а это кто? Да это ж от Комитета председатель. Ну, уже легче. Комитет ему тоже защиту всегда обещал. Эркин перевёл дыхание.

– Ладно, – Медведев поправил шапку. – Мы сказали, а вы поняли. Айда работать, мужики.

И когда все, по-прежнему плотной толпой стали разворачиваться в тесной комнате, вынырнувший как из-под земли Ряха заботливо сказал Золотарёву:

– Ты уж осторожней, майор. Холодно, а в холода рельсы скользкие… ужас как, и металл хрупкий, тросы там или ещё что, лопаются…

– Заботливый ты какой, – заржал Петря.

А Миняй досадливо выругался:

– Ну на хрена ты язык распускаешь?! С предупреждённым же мороки куда больше.

Когда грузчики вывалились в коридор, полковник спокойно и даже несколько равнодушно сказал:

– Майор, когда здесь закончите, зайдите ко мне. Дезорганизацию производства положено оформлять отдельным актом.

И вышел, аккуратно закрыв за собой дверь.

Они остались втроём.

Селезнёва медленно села и закрыла лицо ладонями. Бурлаков погладил её по вздрагивающему плечу и остался стоять рядом. Золотарёв пожал плечами.

– Сорвалось. Жаль.

– Да, – Бурлаков отошёл к окну и встал там, разглядывая морозные узоры на стекле. – Очень жаль.