Чтение онлайн

Эркин тряхнул головой, осторожно поправил свесившийся угол одеяла и бесшумно вышел из комнаты Алисы, плотно закрыв за собой дверь.

На кухне его уже ждала Женя за накрытым для второй «разговорной» чашки столом.

– Спит?

Эркин с улыбкой кивнул и сел за стол. Но его улыбка не обманула Женю. Правда, он особо и не старался.

– Что с тобой, Эркин?

Ладонь Жени легла на его сжатый кулак, и Эркин, нагнувшись, потёрся лбом о её пальцы и, не поднимая головы, глухо ответил:

– Я об Андрее думаю. Всё равно я виноват. Моя вина, Женя.

– Эркин, не мучай себя. Ты же ничего не мог сделать.

– Мог, – упрямо повторил Эркин. – Женя, пойми.

Свободной рукой Женя погладила его по голове. Он снова потёрся лицом о её руку и выпрямился.

– Женя, я ведь и по нему ударил. Он из-за меня теперь один. Понимаешь?

Женя кивнула.

– Понимаю. Ты о Бурлакове, да? Но нет, Эркин, ну, нельзя так изводить себя.

Он прерывисто вздохнул, как всхлипнул. Женя давно уже не слышала от него этого звука. Она порывисто встала и обняла его. Эркин молча обхватил её, уткнувшись лицом в её халатик. Он молчал, но Женя чувствовала, что он сдерживает себя, не давая прорваться каким-то, видимо, казавшимся ему очень страшным словам. И она тоже молча гладила его по голове и плечам.

Эркин разжал руки и снизу вверх посмотрел в лицо Жени.

– Женя… спасибо.

Она, по-прежнему молча, кивнула. И Эркин улыбнулся, натужно, через силу, но улыбнулся. И встал.

– Уже поздно, да? Пора спать.

Он старался говорить как обычно. И Женя поддержала его. Да, пора спать. Завтра им обоим на работу с утра. Что бы ни случилось, надо жить. Просто жить. Как это было вчера и будет завтра.

И когда они легли спать, Эркин осторожно мягко обнял Женю.

– Женя… ты… ты не сердись на меня, ладно? Мне просто… – он запнулся.

– Надо выговориться, ведь так? – пришла ему на помощь Женя.

– Да, Женя…

А дальнейшее, что ему не с кем выговориться, как не стало Андрея, он сказать не мог. Не Жене же о питомниках, о торгах, о всей этой рабской грязи слушать. Не знает она этого, и пусть не знает. Он сам зачастую не может понять, что с ним, а уж сказать… Рука Жени на его груди, её дыхание на его щеке. Он – муж и отец. Защитник и добытчик. Он должен быть сильным, ради них. Женя и Алиса доверились ему.

– Прости меня, Женя, – беззвучно шевельнул он губами, засыпая.

Показалось ему, что Женя погладила его, или нет, уже неважно.

Ничего нет хуже одинокого больничного вечера. Симон Торренс вечерами даже жалел, что не захотел в двухместную палату. Было бы, по крайней мере, с кем поговорить. Да и дешевле бы обошлось. Но… но любой сосед вызвал бы и целый ряд осложнений. Прежде всего ненужными неизбежными вопросами. Да и в конце концов, одиночество – удел любого человека. Встретить любящего и любимого – свою пару, свою половинку – слишком большая удача. Встретить, узнать и удержать. Слишком много. Три сразу всегда неисполнимо. От чего-то надо отказаться. И от чего же он откажется?

Симон усмехнулся. Да, он встретил. Даже дважды. Узнал. Особенно во вторую встречу. И… и не удержал. Чёртов мальчишка. Надо же такому случиться! Влюбиться, да нет, к чёрту, полюбить спальника! Классический треугольник. Он любит парня, а парень по уши втрескался в этого чёртова доктора. А доктор… доктор – не гей, любовь парня ему не нужна, вряд ли тот даже понимает происходящее. А парень тем более. И значит, к доктору должен идти он сам. Идти, и объяснять, и просить. Неохота. Да и опасно. Гея только гей и поймёт. Серьёзного ничего не будет, разумеется, но… но одна необходимость говорить об этом – уже неприятна.

Симон встал и подошёл к окну. Нога совсем не болит. Обещали через три дня снять гипс, и тогда ещё неделя – и выписка. Он вернётся домой, в пустой и холодный дом. Вряд ли Малыш ждёт его возвращения, если за всё время ни разу не удосужился навестить его здесь. Малыш себе цену знает и наверняка уже пристроился самым удачным образом. Парнишка дьявольски смазлив и оборотист. Смешно, ещё месяц назад от одной мысли, что Малыш с кем-то другим, с ума бы сошёл от ревности, а сейчас… сейчас даже доволен. После парня – здесь его называют Андре – на Малыша можно и очень хочется наплевать. Честно и искренне. Как на любую продажную, что сама себя на торги выставляет… С Андре всё по-другому. Что же нам делать, Андре? Смешно, но русские всем парням разрешили называться именами, ходить не в форме. Хотя… Русские официально отменили рабство, так что им приходится держать марку. И сообразили же сделать из спальников санитаров и массажистов. Здорово придумано!

Ну что ж. Решил – делай. А то доктор уйдёт, и всё отложится ещё на день. И ещё… а там и выписка. И придётся уйти, так и не… К чёрту!

Симон решительно оттолкнулся от окна и вышел из палаты. Вечернее время перед ужином, прогулки по Цветочному проспекту, беседы в зале отдыха…

Лечебный корпус был пуст и тих, даже лампы горят через одну. Вот и нужный кабинет. Вдруг Симон понял, что надеется на то, что доктора уже нет и тогда разговор отложится сам собой. И, злясь на самого себя, он решительно, может, даже излишне резко постучал.

– Войдите, – удивлённо откликнулся красивый мужской голос.

Это русское слово Симон уже знал. Он толкнул дверь и вошёл.

Высокий плотный мужчина в белом халате смотрел на него удивлённо, но вполне доброжелательно.

– Добрый вечер, доктор. Извините за поздний визит, но я прошу вас уделить мне немного времени.

– Добрый вечер, – ответил по-английски Жариков, одновременно щёлкая переключателем на коробке селектора. – Конечно, проходите и садитесь.

Симон сел на стул с другой стороны стола, напротив доктора, прислонив к стулу костыли. Ну, вступление сделано, теперь к делу.

– Доктор, я пришёл к вам, как мужчина к мужчине.

Такого вступления Жариков не ждал, и это, видимо, отразилось на его лице, потому что сидящий напротив мужчина – да, правильно, третья хирургия, Торренс – невесело улыбнулся.

– Вы удивлены, доктор, не так ли? И всё же… если сразу по сути дела… Видите ли, вы, разумеется, знаете о классическом любовном треугольнике. Так вот, мы с вами – две вершины этого треугольника.

Жариков медленно кивнул. Действительно неожиданно, но вполне вероятно.

– А третья вершина?

– Третья вершина, – Симон снова и по-прежнему невесело улыбнулся, – это Андре. Чёрный мальчишка. Спальник. Здесь его используют, в основном, как санитара и массажиста.

Жариков кивком показал, что понимает, о ком идёт речь.

– Да, доктор, – Симон открыто смотрел ему в глаза, – я из тех, кого называют гомосексуалистами, или геями, ну, это мы сами так себя зовём. Да, я – гей. И я люблю Андре. Андре… тоже гей.

– Вы уверены? – мягко спросил Жариков.