Чтение онлайн

Состав грохнул металлом и дернулся. Под днищем заскрежетало, все тоньше и быстрее, превращаясь в еле уловимый свист, но до конца не пропало.

— Тележку плохо смазали, ухари. — Седой одышливый дедок, в офицерском дождевике, поправил съехавший куда-то набок респиратор, висевший на шее. — Ну, надо же, какая ты, девушка.

— Какая?

— Хамоватая. И что твой папка тебя только подзатыльниками не учит жизни? — Дедок, глядя на ставшую совершенно невозмутимую Дарью, неожиданно начал закипать. Разве что не побулькивал. Вместо этого он просто, сам не замечая, чуть брызгал слюной, летевшей на седые усы, ткань штормовки соседа и куртку Даши. Да и, вдобавок, неожиданно проявил интеллигентность и начал обращаться к девушке на «вы». Хотя, вполне вероятно, что в ее лице дед общался со всем вторым поколением, выросшим после войны:

— Нудные мы, видите ли, для вас. Все за прошлое цепляемся, все вспоминаем, все оно нам покоя не дает. Да ремня бы вам, за такие-то слова. Был бы я твоим отцом-то…

— Он мне не отец, дед. — Дарья стиснула зубы. Продолжила, тихо и зло. — А ты…

— Я ее дядя. — Морхольд накинул на голову капюшон. От тряски состава, медленно выбирающегося из-за стен Кинеля, с полога над платформой вниз стекали тонкие струйки. — А пороть бесполезно. Такая вот она у меня… своенравная. Как оно там, если рожоного ума нет, так его через задницу и не всыпешь, да?

Дарья зашипела, бросила на Морхольда настоящую связку молний. Или ленту МДЗ к КПВТ. Вмешался еще один сосед, сидевший через ряд. Чахоточного вида ровесник Морхольда, с розовыми пятнами и облезающей кожей:

— Бей бабу молотом, будет баба золотом, вот чего говорят, кха-кха! — Он глубоко закашлялся, захрипел и забулькал, выхаркнув под ноги ошметки красноватого студня. Договорить ему не дали. Разом оказавшиеся рядом двое железнодорожников, угловатые от бронежилетов, щитков и подсумков, умело завалили дядю лицом вперед. Третий, держа в руках обрезок канистры с хлоркой, густо посыпал едко воняющим порошком плевок и пол вокруг.

На лицо облезлого, накинули плотную косынку из аптечки, обычно подвязываемую под перелом или ранение руки. Железнодорожник сноровисто затянул ее узлом на затылке. Мужик трепыхался, стараясь вырваться. Гулко и страшно простучали два удара по почкам, чахоточный хрюкнул и замер, порывисто дыша и постанывая через ткань. Железнодорожники отволокли его на корму, бросив в железный ящик. Народ вокруг испуганно загалдел, какая-то женщина, крестясь и отплевываясь, пыталась пробиться на нос, подальше от места, где сидел туберкулезник. Маленький сверток в её руках дергался и недовольно поскрипывал.

— Это не тубик. — шепнул замершей Дарье на ухо Морхольд. — Мужика этого немного знаю. Крупозное воспаление легких, и подхватил совсем недавно. Я перед уходом к Глинке видел его, здоров был. Но ты молчи, меньше народа, больше кислорода.

Молчание затягивалось. Болезни выкашивали десятки и сотни жизней. Кашляющий собственными легкими здесь, в узком пространстве… это страшно.

Состав выкатился на простор, начал набирать ход, помаленьку, по чуть-чуть. Сильнее пока было опасно. Обок насыпи шел Ров. Именно Ров, а не просто ров.

Созданный за пять лет, он ограничивал подступ к линии, мешал далеко не всем, кто хотел добраться до вкусных и питательных человечишек. Чернея с обеих сторон рельсов, широкий и глубокий, утыканный ржавыми срезами труб, полный сваренных раскоряченных «пауков» из арматуры, «волчьих ям» и прочего убийственного инвентаря, Ров помогал. Но не до конца.

Морхольд открыл глаза, смотрел перед собой, чуть возвышаясь из-за скамьи над головами попутчиков. Смотрел на знакомый с детства пейзаж, на голое поле, на редкие рощицы и не особо частые холмы у горизонта. Грохотали катки, слегка трясло. Но он видел что хотел.

Когда-то здесь хватало зелени. Не буйной, не густой, не самой духовитой или прореженной частыми цветами. Деревья не вырастали ровными и высокими, чаще всего становясь кряжистыми и извилистыми. Кустарник рос не единой стеной, а отдельными кучками. Цветы чаще всего встречались дальше, где степь расстилалась повсюду. Но… зато это была добрая зелень. Зелень, сменяющаяся на выжженное солнцем буйство желтого и бурого, зелень, расцвеченная редкими головками невесть как залетевших сюда полевых маков, солнечными одуванчиками и белесыми метелками ковыля. Родная, ласковая, одуряющее пахнущая и безопасная. Была.

Сейчас, впитав в себя остатки воды из озер, прудов и больших стоячих луж, уничтоженных в Войну, зелень стала другой. Половина на половину, нормальная земля и чуть отличающаяся внешне топь. Камыши, вымахивающие выше человеческого роста, искореженные деревья, больше похожие на сожженных и высохших великанов. Острая, режущая порой даже плотную кожу и брезент, трава, торчащая пучками повсюду, взъерошенным ковром. Сумерки опускались все сильнее, и остатки зелени давно стали просто бурыми, блестевшими под дождем, волнующимся живым морем.

Единственное сохранившееся озеро, разросшееся до немаленьких пределов, Морхольд не любил и опасался. Живности рядом с источником воды водилось великое множество. И что-что, а близость железки ею только приветствовалась. Прямо бесплатная столовая. Вездесущая вода, проникающая куда угодно, постоянно подмывала стенки Рва, обрушивая их, пыталась добраться до насыпи, усиленной остатками бетонных столбов и металлом опор рухнувшей ЛЭП. И что уж греха таить, получалось у нее замечательно и достаточно часто. И вместе с ней, к пыхтящим и лязгающим составам, подбирались и ее обитатели. Как правило — недружелюбные, злые и голодные.

Морхольд оглянулся на корму. За ней, закрепленная последней, громыхала «жратвовозка». Самая мерзкая часть пути, начинавшаяся сразу после развалин Язевки, стартовала с двух моментов. Заканчивался ров, и прибывало зверье. Администрация не любила зряшних рисков и предпочитала пожертвовать десятком-другим ненужных крепости людей, чем регулярно терять бойцов, мастеров, их семьи или торгашей. Паритет, что сказать?

Зверье накормлено, жители плюются, блюют и плачут, но остаются живыми. А остальное… а остальное несущественно. Но пока до Язевки оставалось несколько километров. Магазины Морхольд снарядил перед самым выходом новыми патронами, оружие вычистил, так что к бою, если таковой случится, был готов.

А рядом, несмотря на то, что дедок явно знал про мерзкую процедуру, возобновился спор между ним и Дарьей. Завидные нервы, что сказать. Хотя… Морхольд хмыкнул. Старый, потертый, но ухоженный «Вепрь» дед уже положил на колени. Дарья, ясное дело, не обратила на это никакого внимания.

— Вам бы, малолеткам, сейчас вести себя-то по-другому. Не выеживаться, умных людей слушать, а вы… а! — старик махнул рукой, явно желая показать весь уровень своего презрения к сегодняшней молодежи на Дарье. — Вам, окаянным беспутникам, что в лоб, что по лбу. Только бы спорить, только бы доказывать что-то, вроде как в жизни разбираетесь.