"Фантастика 2025-125". Компиляция. Книги 1-22
Шрифт:
И ведь не поспоришь.
— Воля, Азамат, просто так не дается. Вот ты сам — человек вроде бы вольный, верно? Или нет? Чем тебя купил офицер этот? Старлей-то, понятно, баба служивая… извини, моя королева, женщина, конечно. Или все же девушка? А?
Уколова ответила бормотанием и сочным всхлипом, повернувшись на бок.
— Красиво спит.
Азамат не ответил. Костылю, судя по всему, накипело потрепаться. Пусть трепется.
— Знавал одну бабенку. Клевая, блондинка натуральная… Натуральная, представляешь? Проверял много раз, хотя в первый не понравилось, пришлось керосин искать и выводить всяких непрошеных гостей. Но красивая, стервоза, аж жуть. Волосы длинные, густые, жопа сдобная, как пышка… как две пышки. Грудь, как два кочана, крепких таких, упругих, прям укусить хочется.
— Сало в рюкзаке, — проинформировала Уколова. — И потише.
— Ох, женщины… Да она не такая, как ты, старлей. Ты — как хороший охотничий нож. Она — как кухонный. Спит, что ль?
— Ты про анархизм мне рассказывал.
— А? Да! Но сперва — про красиво спать.
— Трави. Только негромко.
— Да как скажешь. Вот эта мазель спала ужасно. Булькала, похрапывала, как мерин Соловейчика, а мерин Соловейчика, скажу я тебе, храпел, как неисправный глушак на бибике, как забитая фановая труба в сортире. И…
— Я не знаю, что такое фановая труба.
— Не завидую, чесслово. Лопухом всю жизнь-то подтираться несладко. Короче, храпела она ужасно, стонала, как будто ей кишки выпускают, зубами скрипела и даже попердывала.
— А анархизм здесь при чем?
— В ее случае очень даже при чем. Тупо работала, чем могла. А могла она всем своим телом, и весьма даже. Только почему так? Ей никто больше ничего бы не доверил? Верно, после такого мало кто отнесется как к человеку.
Это верно. Азамат такого насмотрелся.
— Все почему? Потому, что думают люди, как животные. Вот тебе и клетки в башке. Работала задком с передком, так теперь под старость тебе разве что доверят за свиньями выносить, не больше. Ей-то, вот как на духу, с детишками нравилось ковыряться. Только жить сладко да гладко нравилось больше. И ее клетку так просто не раскокаешь, не даст сама. Или не давала? Не знаю, давно не видел.
— Анархия-то при чем?
— При том, братишка, что мне вот все равно, кто она была. Окажись сейчас там, да скажи мне эта милка: «Возьми меня с собой, друг сердешный Костыль», — взял бы. И судьбу устроил, где подальше, чтоб не попрекнул никто случайно. Только ведь ни фига, не попросила бы такого. Ее тюрьма — у нее же в голове. Добротная такая тюрьма. Тепло, местами светло, и мухи не кусают.
— То есть ты щас пытаешься под свое желание колобродить подводить базу? Что-то не выходит, неубедительно звучит.
— Да? Хм, щас попробую иначе.
Он, наверное, попробовал. Только Азамат, клевавший носом минут пять, не услышал. Пристегнулся имевшимся ремнем — и все, пропал. Усталость, чего уж…
За окном тёмно и звёздно. Снега бы, пушистыми такими хлопьями… На неплотно закрытом балконе свистит заплутавший ветер. На градуснике — минус сколько-то там.
В квартирке хорошо. Тепло. Свет лампы мягко-рыже танцует тенями в углах. Целый чайник горячего янтаря и немного молока. Хорошая ночь, грустная, даже в чем-то романтичная.
Звонко льётся волшебный голос ирландской бэнши О’Риордан. Сейчас как раз к месту. На замену если кто и придёт, то только Курт. Не знаю почему. Мысли, мысли, мысли…о ком, о чем?
Ладонь мнёт тёмно-зелёную колбаску пластилина. Как в детстве, упорно, зная чертов характер, мни-мни — а он уже мягче и мягче. Что угодно могу слепить из него, всё, что захочется. Я — крошечный демиург, сидящий взаперти в своих квадратных метрах. Я могу всё. Если захочу.
Дракон расправит крылья и сделает несколько кругов над столом. Маленький пузатый старичок с окладистой бородкой сядет на пенёк, съест пирожок, закурит трубочку. Гладкая кошка выгнет спинку, потянется и свернётся клубком на пластилиновой табуретке. Живые…
Дракона с утра запру в шкафу, чтоб не вырвался в форточку, не пугал полётами пенсионерок во дворе. Завтра вечером слеплю ему рыцаря на коняшке. Пусть гоняются друг за другом. Так им хотя бы не будет скучно. Будет понимающая душа.
Старичка отнести бы в интернат на той стороне улицы, отдать детям. Воспитателям не отдам, будут смеяться. А он оживёт только от детского интереса в глазах. Ночью. Когда тёплые детские пальцы погладят его, прося пройтись перед ними.
Кошку… а её отдам Лене, с её чёрной помадой, шипованным ошейником и длинным кожаном плащом. Заблудившаяся во времени Эльвира, повелительница тьмы, плачущая ночью, сидя на ледяном подоконнике и куря чёрт знает какую по счёту сигарету. Может, с кошкой ей станет хотя бы немного теплее и не так одиноко. От непонимания.
Взять правильную, чёрную тушь. Сухую. Набрать немного воды, чтобы разводить, и кисточку. Тонкую единичку, стройную двойку или, в край, тройку. Соболь или колонок, мягкую, с аккуратным кончиком.
Я — никудышный креатор, ленивый и не выросший. Создаю выдуманные миры и людей. При желании каждый из тех, кто сейчас появится на бумаге, сможет рассказать историю.
Ветер чуть колышет пушистые головки тростника, мимо идёт мужчина в соломенной круглой шляпе. Высятся тонкие серые башни, плещут ленивые волны, разбиваясь о камни. Сидит на крыльце ещё нестарая женщина в шали, держит в руках спицы.
Дзюбэй будет всё так же идти вперёд, неся на плече меч в красных ножнах. Как ни назови его: Геркулес, Роланд, Сид, Илья-Муромец, Ланселот. Всегда и везде. Один против сотен. Единственный и неповторимый, непонятый и ненужный, когда всё спокойно. Так и идёт вперёд, меняя фон уже сам по себе. Изредка блестит полоска меча, доказывая правоту в её высшей инстанции.
В гавань входит крутобокий, с уже спускаемыми парусами, корабль. Высятся башни Серых Гаваней. Кэрдан, неугомонный и живой, в отличие от своих заносчивых родственников типа Элронда, возвращается домой. Всегда и везде. Бросающие вызов и идущие вперёд, несмотря ни на что, Язон, Брендан, Ларс, Колон, Митька Овцын. Их корабли всегда уходят за горизонт, полоща парусами. И всегда их ждут домой те, кто не может без них.
А женщина всегда мельтешит спицами, и серый котёнок гоняет клубок пряжи мягкими лапками. Всегда, из века в век.
Дзюбэя оставлю у себя. Пусть висит на стене. Когда станет совсем плохо и одиноко, поговорим. Молча, без слов.
Море… в школу, что во дворе. Может, выкинут, а может, и нет. Да кто знает? Вдруг хотя бы несколько из тех, кому сейчас так настойчиво забивают головы правильными институтами, пятью репетиторами, стажировкой за океаном, карьерой в будущем… все же задумаются. А только ли?
Женщину со спицами нужно отвезти домой. Пусть будет там. Она ведь есть почти у всех, такая добрая, родная, близкая. А у меня уже «была». Так пусть хотя бы так окажется рядом.
Взять простой карандаш. Заточить его как следует, до почти булавочной остроты его кончика. Шлифануть на «нулёвке» и достать лист из открытой пачки.
Я — отвратительный Создатель, запертый в клетке собственного мироощущения. Что скажут живущие на листах бумаги, покрытых штрихами, неуловимыми их чёрточками и чёткими линиями?
Мужчина в капюшоне, лицо замотано клеткой шерстяного шарфа, длинный меч с причудливым переплетением гарды, граящий ворон на плече. Клоун-арлекин-джокер сидит на плахе с топором. Девушка смотрит из причудливого орнамента виноградных плетей и листьев, тихая и спокойная.
Дилон, мрачный и тёмный. Вечный противник того, что называют Светом и Добром, не задумываясь — а правда ли это?
Шалтай-Болтай, что устал сидеть на стене и пошёл помогать Алисе, наводя порядок огнем и мечом… топором, гильотиной, бензопилой, косами, кольями и виселицей. Почему добро всегда более жестоко?
Елена, мудрая и нежная, оболганная и преданная. Гвиневера, Изольда, Анна, да и сколько их? Хотевших просто любить?
Этих не смогу отдать. Наверное, не смогу. Так и будут лежать в старой папке-скоросшивателе, глубоко-глубоко в столе. Станет грустно — достану, проведу пальцами по чётким линиям, аккуратно, стараясь не смазать штриховку.
«Бабушка, бабушка, забери меня домой…» — колонки надрываются англоязычным хрипом. Чай кончился, и за окном светает. Пора просыпаться…
— О, с добрым утром, браток… — Костыль устало потер лицо. Машина стояла.
Азамат оглянулся. Ну да, так и есть.
В салоне имелись светильники. Работали от, надо же, аккумуляторов. И что делала Даша? Верно, читала.
— Даша?
Темные глазища уставились на него. С вопросом.
— Кто такой Дилон?
Она пожала плечами. И робко улыбнулась. Но не виновато, просто робко.
— Постарайся в следующий раз читать у себя в голове не так громко, пожалуйста.
— Хорошо.
Костыль хмыкнул, покосился на них обоих. По очереди, само собой. А Азамат разозлился. Прокол, дружок, еще какой.
— Знаешь, просто Дарья…
— Что?
— Ничего, — Костыль откуда-то, не иначе как из воздуха, достал еще самокрутку. — Дела-а-а…
— Что стоим?
Костыль сплюнул.
— А это, мой друг башкир, ты в следующий раз не так громко думай. Про погоду, мать ее.
Азамат, наконец-то проснувшись окончательно, понял две вещи.
Спал он несколько часов, забывшись полностью. И сейчас утро.
А то, что принял за темноту, объяснялось просто.
Лило. Как из ведра, больше никак и не скажешь. Или как из водонапорки, пробитой очередью крупнокалиберного.
— Думаю, что хорошего в этом мало, — поделился Костыль, — но таки есть.
— Интересно, что? — Уколова, сонно зевая, посмотрела на живое-мокрое стекло и покачала головой.
— В такой ливень следы наши смылись полностью. И никого за нами пока нет.
— Ключевое слово «пока», — старлей поежилась, покосившись на дверку. — Там совсем же сыро…
— Потерпите, моя королева, — Костыль к чему-то пригляделся. — Ехать придется долго из-за неудобной подвески и несоответствия лыж грязи. Но часа за три должны успеть. И там нам придется встать.
— Там? — Азамат непонимающе посмотрел на него.
— Там поселок или деревушка была. Нас вело, как корову на льду, не успел. Километров пять-семь по прямой. По буеракам — все десять. Долго ехать. Можно дойти.
— Ну, в баню! — Если б Саблезуб умел говорить, то точно присоединился бы к троице, пославшей предложение в указанный адрес.
— Тогда тупо ждем, — Костыль зябко поежился. Печку пришлось отключить. — А нам, друг Азамат, придется выползать, как подстихнет. Горючку залить. Все почти сожрал, обжора ненасытный.
«Такое разное прошлое: огненно-рыжая любовь»
В жизни после свадьбы случалось несколько интересных отношений с женщинами. И любви в них, с обеих сторон, хватало. Они, женщины, были разными. Стройными и крепкими, высокими и не особо. Мелированными, шатенками… Брюнеток не оказалось. И все они были несвободными, да-да.
В этой галерее почетное место занимает медно-рыжая молоденькая дама с мускулами. Сила ее мышц была сравнима лишь с ее любовью. Мы столкнулись лоб в лоб, нос к носу. Вышел подымить у подъезда и решил зайти за дом.
И уткнулся в нее, едва не наступив на ногу. Она покрыла меня матом и всеми способами донесла мысли по поводу такого подонка, как любитель покурить поутру. Хорошо, не применила свои главные аргументы, явно чуть испугавшись скорости моего напора, едва не приведшей к печальным последствиям. Для меня, само собой.