Чтение онлайн

— Австрийцы требуют встречи. Угрожают нотой какой-то, кричат о дипломатах. Его превосходительство генерал-лейтенант Сельван вельми гневался на австрийца и на англичанина. Они приказали держать оных немцев в башне, — сказал сержант и указал на башню крепости, что возвышалась напротив.

Я усмехнулся своим мыслям. Это же теперь можно пленникам голый зад показывать или ещё чего. Пусть узрят русские стати, закомплексуют и… объявят о капитуляции.

Четыре дня. Четыре, мать его, долбанных, ужасных дня ничегонеделания! Отдых? Курорт? Это я хотел себя убедить в первые сутки заточения, что и неплохо было бы поспать, комплексно отдохнуть. А потом… Я сходил с ума. И даже не знаю, что меня сдерживало — не начинать всё-таки совать некоторые части своего тела в распахнутое окно для обозрения иностранцев.

Может, только потому я это не сделал, что было очень холодно? По-зимнему, по-русски! Я даже не думал… Дунай покрылся хлипким, но льдом. Ходить по нему на пароходах можно, но это уже показатель, что и на югах не по-южному холодит. Как же тогда морозить должно в Петербурге? Так что было холодно, вот и не показывал англичанину с австрийцем то, чего они заслуживают.

А потом приехал генерал-фельдмаршал Михаил Дмитриевич Горчаков. И пусть этот приезд не сулил мне ничего хорошего, особенно зная излишнюю осторожность командующего и его страх перед началом войны ещё и с Австрией. Вот только хоть что-то менялось в моём распорядке дня, где главными пунктами были «поесть», «поспать», и намного реже — «что-нибудь написать».

Незамедлительно я был вызван в главное здание крепости, где был кабинет генерал-лейтенанта Сельвана, но по приезде командующего Горчаков занял и кабинет Сельвана, и спальню.

— Шабарин, когда вы успокоитесь? Ваша непосредственность может дорого обойтись всему нашему отечеству! Я не отдавал вам приказ отправляться по делам противника! — негодовал Горчаков. — Почему я узнаю о прорыве вашего отряда в тыл противника по факту совершённого оного действия? Вы… Да вы… Из-за вас Россия проиграет эту войну!

— Посмею не согласиться, ваше высокопревосходительство! — зло ощерился я. — Нет никого, кто больше меня потратил сил, денег и всего иного, включая и душу свою, для победы Российской. Я уже добыл для России десять тысяч штуцеров, я… Я потратился так, как никто не может в России. Я первым взошёл на стену Силистрии.

Я накидывал на Горчакова своих эмоций, уже и не думая о последствиях, что меня могут ждать по завершении разговора. Хотя… А разве не арестовали меня по приказу Горчакова? Дальше фронта не пошлют! Ну как меня посылать, например, в ссылку в Сибирь? Да этого не поймёт ни общество, ни даже враги России, если узнают обо мне. Хотя, уверен, уже узнают. Потому, пусть он и сокрушался, но было бы что-то поистине серьёзное, то, что могло привести к войне из-за моих действий, — командующий не церемонился бы, не стремился как будто объясниться, доказать свою правоту.

Генерал-фельдмаршал Горчаков прибыл всего-то на пятый день после того, как я вернулся со своего рейда. Такое скорое прибытие Горчакова в Силистрию означало то, что он узнал о рейде задолго до того, как мы частично вернулись в русскую крепость.

Вот меня и отчитывал командир, несправедливо отчитывал. Я же стоял, сжимая пальцы в кулак. Что такое субординация, знаю прекрасно, принимаю её и не оспариваю. Но также я знаю и границы, которые должны предусматриваться при общении со мной — с дворянином. Однако усугублять я не собирался. И так были сказаны такие слова, что, может, и не стоило произносить.

— Австрийцы присылают свою комиссию в Силистрию, чтобы понять, что произошло! — сказал Горчаков и стукнул кулаком по столу.

Вздрогнул и я, и Дмитрий Дмитриевич Сельван, стоявший тут же. Всё же Михаил Дмитриевич никогда ранее не показывал столько эмоций, да ещё и таких ярких, почти что истерических.

— Вот, ваше высокопревосходительство, — я передал в руки разъярённого командующего три листа бумаги.

Бросив в мою сторону злобный взгляд, всё же Горчаков стал читать.

За время своего «отдыха» я обстоятельно написал соображения, что случилось и как ситуация может выглядеть с точки зрения правовой оценки. На страницах доклада были и о том, что австрийцы первыми стреляли в моих людей и, к слову, убили некоторых бойцов. Писал я и о контрабанде, когда страна — Австро-Венгрия, официально нейтральная — поставляла оружие нашему врагу. А в этом времени подобные действия являются практически объявлением войны.

Это не когда в будущем позволялось всему условному «Западу» снабжать нашего противника всеми видами вооружения. Нынче реакция должна быть жёсткой. Если такой реакции не последует, то имеет место быть серьёзное унижение для страны. Горчаков не мог этого не понимать.

Кроме того, у меня был в наличии очень интересный документ…

— Где? Где это соглашение? — установившуюся тишину разорвал крик командующего.

— У меня, — спокойно сказал я.

— Немедленно…

— Ваше высокопревосходительство, хоть расстреляйте меня тут, на месте. Но я должен быть уверен, что документ попадёт в руки к государю. Это не только вопрос моей свободы и оправдания всех действий. Это ещё и политический вопрос, — сказал я и выдержал прожигающий взгляд поверх пенсне от генерал-фельдмаршала.

Собирались англичанин, австриец и турок не просто так. Уже был черновой вариант соглашения. Османы разрешали австрийцам занимать территории Османской империи. Причём описывались земли, которые теперь, может, временно, может и на постоянной основе — как сложится война — были за Россией.

— Значит… Война? — спросил меня Горчаков. — Еще и с Австрией? Мало нам?..

Хотелось усмехнуться. Чего это меня спрашивает? Я, значит, главный специалист по международной политике? Но, да, я признал правомерность суждений генерал-фельдмаршала.

— Читайте, что ваш друг написал! — с пренебрежением, может, даже с брезгливостью, Горчаков протянул бумаги генерал-лейтенанту Сельвану.

— Дайте же пройти! Мне нужно отправлять человека в Петербург, а вы мне не позволяете взять интервью у героя! — послышалось возмущение за приоткрытой дверью.

Голос… Такой знакомый! Александр Сергеевич Хвостовский! Как же, чёрт побери, я рад его слышать! Нахлынула тоска по дому, по семье. Ведь журналист должен был прибыть из Екатеринослава. Он, наверное, ещё две недели назад видел Лизу. Как она там? Хотелось послать всех к чёрту, увести Хвостовского в сторону и расспросить во всех подробностях, что и как происходит у меня дома, у меня в Екатеринославской губернии.

Там же сейчас новый вице-губернатор. Вроде бы дельный человек, но интересно мнение Хвостовского. Мне было важно знать, как формируются новые обозы с боеприпасами и провиантом. Как работают заводы. Хотя, вряд ли Александр будет об этом знать. Он всегда крайне неохотно писал на экономические и производственные темы — не интересует его такое.

— Не велено! Успокойтесь, барин. Командование освободится — я доложу о вас, — отвечал солдат, карауливший у дверей кабинета командующего.

— Немедленно докладывай! Сам государь эту статью читать будет. Ты что… Против государя? — Александр Сергеевич Хвостовский играл словами, рассчитывая, что сможет обвести вокруг пальца солдата.

— Не велено, — несмотря на явный страх, дрожащим голосом, караульный твердил только одну фразу.

— Кто это ещё пожаловал? — отвлёкся генерал-фельдмаршал.

— Господин буянит. Прикажете скрутить, али как? — оставив одного солдата напротив рвущегося внутрь Хвостовского, зайдя в кабинет, с добродушным лицом, сержант спрашивал, не избить ли журналиста.

Этот отлупит так, что я потом Хвостовского буду собирать по частям. И я собирался вступиться за друга. Вот только генерал-фельдмаршал резко сменил настроение, вновь удивляя.