Чтение онлайн

«Боже мой! Ведь это он! Мой похищенный во младенчестве сын!..».

Такую сцену Раскольников видел как-то в электротеатре. Сироте, подброшенному неизвестной блудницей на крыльцо Воспитательного дома, такие мечты были простительны. Будучи мальчонкой, он с надеждой провожал взглядом каждую хорошо одетую даму, надеясь, что она узнает в нем своего сына, но те, видя тощего, некрасивого пацаненка в приютских обносках, обычно отворачивались. А самые добрые — совали пятак или леденец. Когда Раскольников подрос, его мечты изменились. В своем воображении он овладевал всеми встречными женщинами из хорошего общества, а потом с насмешкой сообщал им, что они совокуплялись с родным своим сыном.

— Господа, оплачиваем проезд! — послышался хриплый простуженный голос.

Раскольников вздрогнул. Рука его, совсем было нырнувшая в карман пассажира в бобриковом пальто, спряталась за спину. Раздвигая проезжающих, к нему двигался кондуктор в черной шинели с надраенными пуговицами, на которых были оттиснуты скрещенные молнии. Деваться было некуда. Придется отдать последние пятаки. А иначе сграбастает за шиворот, держиморда, и сдаст городовому. Питер — это не Ростов-папа и не Одесса-мама, здесь порядки строгие, подзатыльником и пинком под зад не отделаешься.

Епифаний съежился. И вместо того, чтобы выудить деньги из чужого кармана, потянул их из своего. Кондуктор приблизился, дохнув смесью чеснока и сала. Ощупал угрюмым взглядом пассажира, что явно походил на тех типов, о появлении коих каждому государственному либо коммерческому служащему, велено циркуляром Департамента полиции извещать городовых. Безденежный, беспашпортный, безработный. Вытащит в вагоне кошелек у пассажира, а спрос будет с кого?

Трамвай как раз тормознул возле модного архимагаза «Две Лизы». Ни слова не говоря, кондуктор ухватил Раскольникова за воротник и поволок прочь из вагона. Тот и не думал сопротивляться, радуясь, что последние медяки останутся при нем. Под вывеской с изображением торгового знака — две дамочки, одна — в неглиже, а другая одетая с головы до ног во все модное — держиморда остановился, не выпуская взятого в полон приезжего. Потянул из кармана свисток.

Свистнуть не успел. Из соседней подворотни выскочил парень, с размаху воткнул в грудь кондуктора нож, рванул за руку ошеломленного Епифания и потащил за собой. Приезжий снова не стал сопротивляться. Наоборот — мчался со всех ног. Сообразил, что останься он на месте происшествия — точно не миновать ему кутузки. И хорошо еще если убийца оставил на рукояти ножа отпечатки пальцев и государственный присяжный поверенный его, Епифания Федоровича Раскольникова, оправдает. А если — нет?

Когда я представил сотрапезников друг другу, они не стали делать вид, что совсем незнакомы. Тому, что губернский секретарь, двадцативосьмилетний учитель из Боровского городского училища наслышан о знаменитом химике, я не удивился, но вот чтобы — наоборот. Все оказалось просто. Некоторые статьи Циолковского были уже опубликованы Русским физико-химическим обществом и Менделеев их читал. И пока двое ученых обсуждали свои узкоспециальные темы — глуховатый учитель пользовался специальным электрическим слуховым аппаратом — я вполголоса диктовал официанту заказ.

У этих двух ученых мужей я не спрашивал, что они предпочитают на ужин? Вкусы Дмитрия Михайловича я просто знал, а Константин Эдуардович привык к простой пище. Так что никто из них на меня в обиде не будет. Когда накрыли на стол, я все-таки постучал серебряной вилкой по краю тарелки, привлекая их внимания. Оба глянули на меня с некоторым недоумением, словно, только что заметили, что с ними за одним столом сидит канцлер Российской империи. Всего лишь.

— Прошу прощения, господа! Я вам не мешаю?

Провинциал смутился, а столичный ученый развел руками.

— Извините, Алексей Петрович, но вы же знаете нас, ученых. Нам всегда найдется, что обсудить.

— Вот и обсудите. У вас для этого масса времени будет! Ведь господин Циолковский принял мое приглашение возглавить работы по конструированию и строительству цельнометаллического дирижабля.

— В самом деле? — обрадовался директор Химического института. — Ну слава Богу! Давно пора осваивать воздушное пространство не только самолетами.

— Простите, Алексей Петрович, — проговорил будущий пионер русского космоплавания. — Вы сейчас произнесли очень интересную фразу…

— Какую же?

— Вы сказали — «масса времени».

— Ну это лишь речевой оборот.

— А я думаю, что не только оборот, — задумчиво проговорил Циолковский. — Я много думаю об этом в последние месяцы… Эквивалент массы, энергии и времени…

Так. Он мне тут, неровен час, формулу Эйнштейна выдаст — Е равно МС квадрат, за двадцать лет до немецкого физика. Взять что ли салфеточку и набросать ее? Пусть эти светила науки вытаращатся. Нет. Не стану. Зачем у этого стеснительного парня отнимать открытие. Надо только, чтобы и Менделеев заинтересовался. Если эти двое сделают мне к баллистической атомную боеголовку, лет за шестьдесят до Хиросимы, размеры моей благодарности не будут знать границ.

— Так, уважаемые господа ученые, обещайте мне, что вы обязательно обсудите эту идею, а пока давайте уже вкушать эти великолепные блюда, покуда они не остыли и не заветрились.

Судя по тому нетерпению, с каким двое ученых накинулись на фирменные блюда от Шустова, они не столько были голодны, сколько хотели поскорее избавиться от своего высокопоставленного сотрапезника — меня — то есть — и вернуться к своим высокоученым материям. Ладно. Я и не собираюсь долго отнимать у них драгоценное время. Будет неплохо добраться пораньше домой. Чтобы Лизонька не забивала себе голову разными там блондинками.

— А теперь я хотел бы сообщить вам о том, ради чего вас собственно сюда пригласил, господа, — сказал я, разливая по фужерам знаменитый Шустовский коньяк. — Сами понимаете, я человек государственный и блюду прежде всего интересы Империи. Цельнометаллические дирижабли, Константин Эдуардович, и ваши искусственные полимеры, Дмитрий Иванович, мы обязательно сделаем. Однако сейчас речь пойдет о… безопасности нашего государства.

Убийца почтового кондуктора тащил Епифания за собой через проходные дворы, в темную путаницу переулков, пока, наконец, не толкнул дверь, ведущую на черную лестницу. Здесь было темно, хоть глаз выколи, но парень вынул из кармана электрический фонарик.

Раскольников впервые увидел лицо лихоимца. Оно было плоское, рябое, нос пимпочкой. Ухмыльнувшись, рябой указал ему на лестницу. Епифаний принялся покорно подниматься, покуда не уперся в дверь в глухой стене.

— Стукни два раза, опосля еще три, — велел убийца.

Раскольников сделал, как он сказал. Через несколько мгновений дверь отворилась. На черную лестницу дохнуло жилым теплом. Мягкий свет электрических ламп озарял большую прихожую и Епифаний увидел хорошенькую, легкомысленно одетую девушку.