Чтение онлайн

За окном где-то завыла метель, словно предвещая бурю, которая грядет не только над Петербургом, но и над всем миром. А я сидел в темноте, размышляя о том, станет ли завтрашний день началом новой эры — или началом конца этой версии истории.

Костяшки пальцев Епифания побелели, сжимая фарфоровую чашку. Чай расплескался по блюдцу, оставляя коричневые пятна на скатерти.

— Не хватайте, а бережно поднимайте! — резко одернула его Ксения Павловна, хлопнув линейкой по запястью. — Вы должны двигаться как аристократ, а не как голодный шакал!

Ефим, стоявший у двери, фыркнул. Его массивные плечи дрожали от сдерживаемого смеха.

— Опять! — девушка раздраженно тряхнула каштановыми локонами.

Раскольников стиснул зубы. Три недели в этом золотом плену превратились в ад. Утро начиналось с уроков французского — гортанные звуки резали слух. Затем танцы — его ноги в дорогих туфлях натерли мозоли от бесконечных поклонов и па. После обеда — фехтование. Сергей Иванович нещадно колол его рапирой, оставляя на теле багровые метки.

— Вы должны быть безупречны, — каждый день бубнил учитель. — Одна ошибка — и вас разоблачат.

Ночью Епифаний снова встал перед злополучным портретом. Надпись «Спасибо за сына» не давала покоя. Вчера, пока Ксения отлучилась, он рискнул осмотреть раму. За холстом оказался конверт. Дрожащими пальцами он достал пожелтевший лист:

«Алексей, прости старика. Твой мальчик жив. Когда придет время — верну его тебе. В. И. Л.» Дата — 1865 год.

— Ничего не понимаю… — прошептал Раскольников, пряча письмо обратно.

На четвертой неделе подготовки Епифания ввели прежде в запретную зону — библиотеку и архив Лопухина.

— Здесь собраны все речи Шабарина, — провела рукой по корешкам Ксения. — Вы должны знать их наизусть.

Она достала томик в кожаном переплете:

— Особенно это. «О будущем России». Ваша любимая книга.

Раскольников машинально открыл ее. На титульном листе — дарственная надпись:

«Дорогому Владимиру Ильичу в знак старой дружбы. А. П. Ш.»

— Они были друзьями? — не удержался он.

Ксения резко захлопнула книгу:

— Не ваше дело!

Однако в ее глазах мелькнуло что-то странное — почти… сочувствие? Ровно в полночь Епифания разбудил Ефим.

— Хозяин зовет.

Фиолетовая гостиная была освещена теперь электрическими лампами. Лопухин сидел в центре, обставленный медицинскими приборами.

— Подойди ближе, — проскрипел механический голос.

Старик протянул ему фотографию:

— Узнаешь?

Епифаний едва сдержал возглас. На снимке — он сам в роскошном костюме, обнимающий Ксению.

— Это…

— Фотомонтаж, — усмехнулся Лопухин. — Новейшая технология. Так мы создадим твою биографию.

Он нажал кнопку на подлокотнике. Из тени вышел человек в белом халате.

— Доктор внесет небольшие коррективы в твою внешность. Для полного сходства.

Раскольников очнулся в поту. Лицо горело, будто его опалили огнем. В зеркале отразился незнакомец — с чуть более высокими скулами, идеально ровным носом…

— Родинку добавим позже, — раздался голос доктора.

Ксения молча подавала ему инструменты. Ее пальцы дрожали.

— Зачем вам все это? — хрипло спросил Епифаний. — Вы же были друзьями!

Лопухин внезапно оживился. Его настоящий голос, хриплый и сломанный, прорвался наружу:

— Он отнял у меня ВСЕ! Карьеру! Семью! Даже…

Старик схватился за горло, где торчала дыхательная трубка.

— Ты не понимаешь, каково это — тридцать лет ждать мести!

Когда все вышли, Ксения неожиданно осталась.

— Слушай внимательно, — прошептала она. — Завтра тебя повезут на генеральную репетицию. Там будет шанс сбежать.

Раскольников остолбенел:

— Ты… предаешь хозяина?

— Я спасаю Россию, — в ее глазах горела странная решимость. — Шабарин нужен стране. А ты…

Она провела пальцем по его изуродованному лицу:

— Ты просто пешка в этой игре.

Утро встретило Епифания неожиданной тишиной. Вместо обычной суеты — в доме царило странное затишье. Из окна своей комнаты он увидел, как во двор въезжает закрытый экипаж.

— Готовься, — вошла Ксения. — Сегодня твой выход.

Она протянула ему маленький кинжал, искусно спрятанный в трости.

— Лопухин хочет, чтобы ты убил его этим. Не сегодня — потом.

Раскольников взял оружие. В голове стучало: «Бежать? Убить? Или…» Он посмотрел на портрет Шабарина. Своего возможного отца. Экипаж тронулся. Ксения сидела напротив, нервно теребя складки платья.

— Кто ты на самом деле? — спросил Епифаний.

Девушка устало улыбнулась:

— Не важно. Тебе важнее знать, что никогда наш хозяин и граф Шабарин друзьями не были. — Она наклонилась ближе: — Однако главная тайна в другом… Ты действительно можешь быть его сыном.

Экипаж резко качнулся, выезжая на Невский проспект. Голова Раскольникова шла кругом, а где-то впереди уже виднелись огни комитетского дворца. Игра входила в решающую фазу.

Карета подпрыгивала на неровностях мостовой, и каждый толчок отдавался в висках Епифания резкой болью. Он сжал подлокотники до побеления костяшек, чувствуя, как электрических фонарей казалось вырезанным из мрамора — красивым, но безжизненным.

— Ты должен запомнить каждое слово, — шептала она, поправляя перчатку. Ее муаровый ридикюль лежал на коленях, прикрывая маленький револьвер. — Ты — внебрачный сын Шабарина, рожденный в тысяча восемьсот шестьдесят пятом году от балерины Мариинского театра Натальи Аркадьевны Воронцовой. После рождения тебя отправили в Швейцарию, в пансион доктора Мюллера. Теперь ты вернулся, чтобы найти отца.

Раскольников сглотнул ком в горле. Его руки дрожали, хотя он изо всех сил старался сохранять спокойствие.

— А если он не поверит? Если спросит о деталях? Я ведь ничего не знаю про этот пансион…

Ксения резко открыла ридикюль. Внутри, среди кружевных платочков и флакончиков с духами, лежал миниатюрный портрет в золотой оправе.

— Это твоя мать. Умерла от чахотки через год после твоего рождения. Все документы есть — метрики, письма, даже расписка кормилицы. — Она щелкнула замком. — Лопухин тридцать лет готовил эту операцию. Каждая деталь продумана.