Чтение онлайн

– Я судья!
– обиделся все тот же вершитель судеб человеческих. Да не просто обиделся, а даже выдвинулся вперед, потеснив заскучавшего Воробья.

– Я тоже, - ответил комендант, схватил оппонента в охапку и бросил его в прочих судей.

– Кончай балаган, - сказал Путята и отряхнул руки, словно обо что-то испачкавшись.

Наступила такая тишина, что стало слышно, как шумит ветер в кустах, да где-то далеко истошным воем голосит какая-то женщина.

Сначала пришли в себя судьи, закряхтели и запыхтели, поднимаясь с настила, сбитые своим коллегой. Потом со всех сторон судебной площадки к Путяте и ступившему к нему Добрыше начали подходить, беря их в кольцо, мрачные типы, одетые, кто во что горазд: некоторые были в монашеских ризах, некоторые в купеческих сермяжках, некоторые под ливов, некоторые под весь.

– Русы!
– ахнули в толпе, а Добрыша недобро усмехнулся.

– Ну что, Микита да Преширокие, не забыл еще выучку?
– спросил он Путяту.

– А вот сейчас мы с тобой и проверим!
– ответил тот и начал засучивать рукава.

– Посторонись, оторва, - отпихнув одного из русов, к двум ливам вышел Скопин Иванович, былой кузнец, ныне работающий на Садка.

– Прими в дружину, - сказал он и покрутил головой от плеча к плечу, разминая шею.
– Садко нет в городе, так я за него.

– Думаю, без меня не обойтись, - к ним присоединился Василий Буслаев.

– А ты откуда?
– спросил его Потаня Хроменький, увидев приятеля, и сей же момент ступивший в круг.

– Оттуда, - весело сказал Васька и кивнул куда-то в сторону.

Четверо ливонцев почему-то посмотрели по указанному направлению и увидели двух чудинов, вышедших к ним. Это были два братца-акробатца, Лука и Матвей Петровы.

– Не-не, - поспешил уточнить Буслай.
– Эти парни сами по себе, без меня.

– А что - не примете?
– братцы разом усмехнулись.

– Тогда и меня примите!
– сказал очень жилистый высокий человек, чем-то неуловимо схожий с замершими в ожидании команды княжескими русами.
– Здорово, что ли!

– Алеша!
– обрадовались Петровы.
– Ну, теперь мы им зададим жару!

– Без меня не справитесь, - сбиваясь от частого дыхания, словно после бега, сказал возникший в круге Вольга Сеславич. Только что его не было, в Германии где-то по слухам терся - а вот и появился.

Добрыша, Микита Преширокие, Скопин Иванович, Василий Буслаев, Потаня Хроменький, Лука и Матвей Петровы, Алеша Попович и Вольга Сеславич (о каждом из них в моих книгах "Не от Мира сего 1, 2, 3", примечание автора) повернулись к противникам. Те оставались безучастны, ни тени сомнения, ни намека на страх. Их, русов, было больше, да и выучка у них была, будь здоров! Воспитанные с младых ногтей бить, бить и еще раз бить, они ничего другого не умели.

Народ поспешно покидал судебное поле, но не так, чтобы насовсем: многим было любопытно присутствовать при большой битве, где наши будут рубиться с русами. Такого и на праздник Красной Горки не увидишь.

Но к ливонцам, готовым вступить в рукопашную, подошел князь Владимир. Он ничего не имел против хорошей драки, но, просчитав все, ничего не имел и за. Открытая конфронтация слэйвинов и прочих новгородцев пока была преждевременна, ибо не сулила обязательной победы.

– Ну чего вы расшумелись?
– спросил он, стараясь держаться дружелюбно, но и покровительственно при этом.

– Они пошли против власти!
– неожиданно подал голос один из судей, смертельно оскорбленный недолжным пиететом в отношении своей неприкасаемой сущности.
– Взять их под стражу и приговорить к повешению, как собак!

– Рот закрыл!
– рыкнул на него князь.

– Что?
– возмутился судья.

– Пошел вон отсюда, урод!
– заорал Владимир.
– И чтоб никого из вас тут не было через шесть, нет - пять, взмахов ресниц.

Арбитры повторили трюк Вольги: только что они сидели здесь, а вот уже ничего от них не осталось, только пустые скамьи.

– Мы не будем спорить, - снова перешел на спокойный тон князь.
– Произошло недоразумение. Праздник все-таки сегодня. Убиенных похороним, церковь отпоет их, бывших стражников повесим до заката. Так что все останутся счастливы.

– Счастливы?
– еле слышно переспросил Добрыша.
– Нет, князь. Другое у меня мнение.

Он поднялся на пустующие судейские седалища и зычным голосом обратился к толпе, опасливо жмущейся на безопасном расстоянии от поля.

– Стало быть, с праздником вас, горожане!

Ему никто не ответил.

– Хорошо!
– продолжил Добрыша, не снижая тона.
– Кто считает иначе, сегодня перед заходом солнца будем смывать новое крещение. Вы знаете место.

– Как же так, - опешил князь Вова.
– Они же добровольно в нашу веру пришли.

– Теперь добровольно из нее уйдут, - пожал плечами Путята.

– Наша вера - такая же, как и ваша, - торопливо, словно боясь, что его прервут, заговорил Богомил.
– У Бати-хана другая, а мы под Ливонию подстраиваемся. Распяли вашего Господа на древе Иггдрасиль, у нас - сына божьего на кресте. У вас - Отец, у нас человек воплотил в себе Большого Отца (Iso - большой, Isa - отец, или "дед", в переводе с финского, примечание автора). Был Йезус, стал Иисус, Иса, как говорят муслимы. Все для удобства, все для народа. Что вам не нравится?

– Это ты меня спрашиваешь?
– широко и зловеще улыбнулся Вольга, который всегда и всем был, если не другом, то уж приятелем.
– Я тоже тебя спрошу. Мы что - ждем отвращения от нашей Веры? Кто-то иной, нежели сущий Творец, претендует на души людские? Ответь мне, поп.

Богомил невольно скривился: ох, и пройдоха был этот Вольга! С таким умом, да на свободе!

В далеком-предалеком пространстве череп Самозванца в бешенстве заклацал челюстью. Все, что ему необходимо - подмена понятий. Иоанн-креститель обезглавлен, его голова стала кубком. Череп сделался символом Иоанна, где бы и когда бы он на самом деле ни жил. Адам, первый человек, умер, а из его головы, точнее - черепа, произросло древо, на котором распяли Христа. Да и распяли когда? На праздник Головы, праздник разума и знаний - Пасху (Paa - голова, как уже упоминалось, сха - всего лишь отражение санскрита, что есть "большая", примечание автора). Праздник омрачился смертью, "голова" сделалась мертвой.

Люди, конечно, ничего этого не знали, а подавляющее большинство из них - и не хотело знать. Поэтому на заливных лугах, где когда-то в ночь на Ивана Купалу происходило таинство крещения огнем, пришел не весь народ, что принял новый обряд в церквах. Слишком длинный был сегодня день, слишком много было крови и несправедливости, да и волхвов-то нету. Что взамен?

А справедливости - вообще не существует, это все выдумки и обида ущемленного самолюбия. Крови тоже не бывает много, потому что любая пролитая кровь - уже горе, большое ли, малое, но уже горе. Быть волхвом - состояние души, а не профессия. В ту ночь Добрыша и Путята стали волхвами.