Чтение онлайн

Крестьян пришло четверо. Да все в парадно-выходном виде, никаких лаптей, справные сапоги, обильно умащенные дегтем, да почти новые армяки. У одного так вообще плисовые штаны в полоску и тулуп. Расчесанные на пробор волосья, бороды лопатами, но не запущенные, а стриженые. В общем, вида вполне благообразного. Как выяснилось, утром они приехали на рынок, потом зашли в церковь и только потом сюда – ну чисто конспираторы!

Поклоны бить не стали, так, перекрестились на образа да слегка обозначили приветствие наклоном головы и молча застыли на пороге, с вопросом в глазах: какого хрена тебя надо, анженер? Ежели объегорить собрался, даже не думай, мы сами с усами.

Впрочем, настороженность слегка растаяла при виде накрытого просто, но обильно стола – гречишные блины, к ним заедки, грибочки-соленья, селедка, да вареная картошка в роскошном черном чугунке, пироги, да еще мы выставили два штофа водки. А еще больше мужикам понравилось, когда я поздоровался с каждым за руку и, не чинясь, пригласил рассаживаться.

Мы не торопясь разлили по первой, чокнулись сверкающими гранеными рюмками, выпили за знакомство и обстоятельно закусили. Мужики ели несуетливо, старательно показывая, что не голодны, но выставленное угощение уважают. Еще бы, городские настоящей «смирновской» привезли, сам американский инженер за руку поздоровался и за стол с ними сесть не побрезговал.

После второй, когда все немного насытились, перешли к делу. Мы-то все обговорили заранее, и я отдал инициативу в разговоре молодежи.

– Сколько в лучшие годы урожай снимаете? – начал Савелий.

– Сам-шесть, – ответил Никифор Рюмкин, двоюродный дядька Мити и старший из кузякинцев.

– Ой, не привирай, Василич, сам-пять, да и то только раз на моей памяти было, – тут же поправил его мелкий и шебутной Давид, тоже Рюмкин.

– Ну сам-пять, – степенно согласился Никифор, – но бывало и сам-шесть.

– А сколько в образцовом хозяйстве у Мекков снимают? – продолжил Губанов.

– Сам-пятнадцать, – завистливо сказал третий из мужиков, Василий Баландин, – ну так у него и сеялки, и плуги немецкие, и кони, нашим не чета.

– А земли сколько у каждого?

Это был больной вопрос. Три десятины ни разу не чернозема на семью – и вертись, как хочешь. И вертелись – уходили в города на заработки, занимались ремеслами, землепашествуя лишь по необходимости.

– Десятины по три, некоторые еще пару-тройку в аренду берут.

– А почему так получается, что с одной вроде бы земли у вас еле-еле сам-пять, а рядом – сам-пятнадцать? – я решил, что хватит ходить вокруг да около. – Причем не только здесь, вон, на Волге точно так же, у наших сам-десять, а у немцев-колонистов – сам-тридцать!

– Так то немцы! – дружно загалдели сельские. – Оне все по порядку делают! У них агроном же! Наделы большие, чересполосицы нет.

В голосах сквозило неподдельное возмущение и искренняя зависть.

– А что вам мешает? – гнул в нужную сторону Савелий.

– Эка, сказанул. У нас-то полоски по десятине в лучшем случае, да каждый сам себе на уме, – возразил четвертый, самый мрачный из всех, Павел Свинцов.

– А если объединить и обрабатывать сообща?

– Так передеремся же! – хмыкнул Свинцов. – Оно завсегда так случается. Каждый же свое гнуть будет! И агронома у нас нету!

Савелий с легкой насмешкой поинтересовался у него:

– И что, выходит, вас силком к собственному довольству тащить надо?

Мужики насупились и замолкли, Никифор помял бороду и наконец выдал:

– Нда, выходит, что без начальника никак…

– Мужики, а вот послушайте, что я вам предложу, – влез в разговор и я, отставив тарелку с дымящейся вареной картошкой и показывая на Митю. – Вот вам сидит целый агроном в начальники. Это раз. Вы собираетесь в артель. Это два. Выкупные платежи я беру на себя, но только если вы Дмитрия слушаться будете и никакого раздрая у вас не будет. Это три. Мы считаем, что сам-шесть можно получить уже в первый год, на это и рассчитывать будем. Это четыре.

– А непогода? А вымерзнет или градом побьет? – загалдели кузякинцы.

– Все, что недоберете до сам-шесть, я возмещу. И вообще все возможные убытки и протори в этот год я беру на себя, но за это чтоб слушались как отца родного и никакого своеволия. Еще раза два в месяц будет приезжать ветеринар, смотреть за вашей живностью.

– Че, такой же молодой? Да что он знает? – фыркнул Павел.

– Знает-знает. А чего не знает, у своих учителей спросит.

Кузякинцы замолчали. Видимо, в головах крестьян начали крутиться колесики и щелкать счеты – при таком урожае можно вздохнуть, да еще если выкупные не платить…

– Не, не выйдет, – после раздумья высказался Никифор Рюмкин.

– Почему же?

– Да кулаки наши не допустят, чтобы мы из ярма вылезли. Как начнем выбираться, сразу должок предъявят – и все, поминай как звали, – с этих слов Синцов, у которого были свои счеты с деревенской «элитой», еще больше помрачнел и начал ковырять блин вилкой.

– И много деревня должна?

– Ну… я три рубля, да Никифор пять, Давид, ты сколько? Тоже пять? – долгов Павел насчитал рублей сто пятьдесят на всю деревню.

– Ладно, выкуплю я эти долги, – даже без патентных доходов такое я потянуть смогу.

В глазах мужиков плеснулось недоверие. Еще бы, что-то дядя слишком добрый, не иначе облапошить собрался. Был бы я посторонним, послали бы на хрен и все, но за меня были свой для мужиков Митя и несбыточная мечта вырваться из нищей жизни. Так что спросили они почти в один голос:

– А тебе, анженер, зачем это надо?

Выкладывать идеологически верную причину о создании строя цивилизованных кооператоров было явно неуместно, поэтому пришлось озвучить более приземленную версию.

– Дело затеваю в Москве, большое, для него продовольствие нужно. На перекупов надежды нет, в любой момент могут цены вздуть или продать на сторону.

– Так купи землицу, да и дело с концом!

– Я американец, мне не продадут, нельзя. Вот и приходится придумывать, как вывернуться. Артель же – нам всем выгодна. Вам жизнь без долгов, мне поставки продовольствия.

– Хм… а барин что скажет, его же землю арендуем? – продолжал выискивать подводные камни Павел.

– Николай Карлович? Я говорил с ним, он мешать не будет, напротив, если у нас получится, он такие артели у себя будет делать – своих путейцев кормить.