Чтение онлайн

Арестовали меня на остановке конки, четыре шпика и пара городовых.

Вежливо предложили проехаться с ними, филеры свистнули извозчика, заставили того поднять верх, уселись и покатили, а я мрачно матерился — мне никак не улыбалось сидеть в кутузке, когда приедет Наташа.

Кабинет Зубатова за прошедшие пять лет почти не изменился — тот же солидный стол и кресло, разве что письменный прибор с бронзового поменялся на малахитовый, да сбоку от него встал телефонный аппарат. Ну и хозяин кабинета, разумеется, был другой — нынешний шеф Московской охранки Кожин.

Смотрел он на меня, как мне показалось, не только с удивлением, но и некоторым испугом, чем я и решил воспользоваться и попер буром.

— Ну и что у нас на этот раз, Николай Петрович? Покупка недозволенного чаю и сахару? — я с раздражением кинул кульки, которые никто так и не удосужился у меня забрать, ему на стол.

— Вы вообще как в Москве оказались? — оторопело спросил бывший пристав.

— На поезде приехал.

— Откуда?

— Из Владивостока, представьте себе.

— Что вы там делали?

— Привез американскую сельскохозяйственную технику для артелей на Сахалине. Если желаете, можете телеграфировать таможне, все документы у них есть.

Кожин вздохнул и как-то обмяк. Видимо, мои слова разрешили какую-то мучившую его проблему и я, кажется, понял в чем дело — моего приезда ожидали из Европы и наверняка выдали предписания на западные границы, а тут я такой оппа и с востока!

— Садитесь.

— Так в чем дело-то?

Полицейский перебрал несколько бумажек на столе, выбрал из них две, как мне показалось, это были телефонограммы и ровным голосом задал вопрос:

— Что вы делали на заводе Бари?

— Если вы не знаете, то я числюсь консультантом в конторе уважаемого Александра Вениаминовича и потому бываю на его заводе по делам службы.

— Что вы там делали сегодня?

— Коньки заказывал, — как о чем-то само собой разумеющемся сообщил я.

— Что???

— Коньки, коньки, — объяснил я как бестолковому ребенку. — Хочу научить своего воспитанника кататься на коньках, покупные мне не нравятся, я заказал сделать по моим чертежам.

Кожин возвел очи горе, но выдохнул и полез в стол, откуда вытащил картонную папку, а уже из нее — два десятка фотографических карточек, которые начал выкладывать передо мной.

— Вы знаете этих людей?

— Губанов, мы с ним работаем в артелях. Юрист Жилищного общества Николай Муравский. Издатель Тулупов, ну, вы же сами помните — смешная история с листовками для съезда. Александр Кузнецов, мой сотрудник в группе типового проектирования. Шальнов, студент университета, работал у нас на стройке экскурсоводом. Зимин, Николай Петрович, главный инженер Московского водопровода. Послушайте, вы что, фотографировали всех моих знакомых?

— Не отвлекайтесь, — Кожин выложил на стол фотографию стриженного под ноль круглого лица с усами и широким носом.

Бог ты мой, да это же Азеф!

— Нет, этого не знаю. И этого тоже, — фотография с портретом Исая Андронова ушла в сторону. А вот следующим был Красин.

— Знакомое лицо. Сейчас… путейский мастер, меня с ним познакомил Собко, когда мы работали над путеукладчиком, Леонид Краснов, кажется.

Кожин кивнул и вынул фотографию Савинкова.

— А, Борис!

Николай Петрович тяжело вздохнул.

— Ну а с ним-то вы откуда знакомы?

— По библиотеке Белевских, он, помнится, учился вместе с кем-то из детей Семена Аркадьевича.

— Проверим, — охранитель смахнул все фотографии обратно в стол, встал и прошелся по кабинету, замерев у портрета государя-императора. Интересно, а у него есть что предъявить мне, кроме круга общения? Литературы у меня запрещенной нет, встречи обставляются так, что никто и ничего…

— Михаил Дмитриевич, я бы попросил вас никуда не уезжать из города до конца января.

Я только пожал плечами. Ожидаемо, что сказать. Стоило на место Зубатова прийти другому толковому полицейскому, не лишенному системного взгляда, как все начало вылезать наружу, как ты не конспирируйся.

***

Да-с, давненько я не брал в руки шашек… Это ж сколько я не катался? Лет сорок точно… Да, все восстанавливать с самого начала…

Где-то неделю мы таскались на малюсенький каток в сквере, я понемногу вытаскивал на свет вбитые когда-то в тело навыки и вспоминал, как скользить на наружном и внутреннем ребре, а Митяй ковылял на своих первых коньках. Впрочем, он оказался упорным и талантливым учеником, вскоре поехал по льду сам и еще через неделю мы решили податься на Петровку, где во дворе усадьбы Одоевских располагался каток с забавным именем МРЯК, то бишь “Московского Речного Яхт-Клуба”. Да, вот так — фигурным катанием ведали яхтсмены. Впрочем, ребята они были не бедные и каток отличался большим удобством и даже имел электрическое освещение.

Митяй потихоньку двигался по кругу, внимательно поглядывая на более опытных, а я делал простейшие скобки, петли и выкрюки, потом понемногу перешел к шагам и спиралям, потом исполнил обязательные элементы — дуги, восьмерки и параграфы, сосредоточившись на правильном положении тела, которое мне не давалось с самого детства. Но сейчас все шло как надо и я, совсем раздухарившись, исполнил ласточку, дорожку и даже простенький тулуп всего в один оборот.

Закончив его, я с удивлением обнаружил, что остался в одиночестве, прочие конькобежцы жались по краям катка и смотрели на меня, что называется, вытаращив глаза. Я как можно более незаметно проверил, застегнута ли ширинка, потому как никаких других причин такого внимания мне в голову не пришло — одет как все, шапка, шерстяной пиджак, шарф, перчатки, коньки тоже пока покупные, поскольку к заказным как раз сейчас тачают ботинки…

— Михаил Дмитриевич! — раздалось от бортика и я, повернувшись на голос, увидел мощную фигуру Гиляровского, еще более монументальную в зимнем тулупе. Рядом с ним стояли еще несколько человек в шубах и трое на коньках.

Не удержавшись от мелкого хулиганства, я разогнался и когда уже группа занервничала, что я вот-вот в нее врежусь, лихо с разворота затормозил прямо перед ними, выбив коньками сноп льдинок.

— Добрый вечер, Владимир Алексеевич, добрый вечер, господа!

— Где вы так научились? — подался ко мне складный черноглазый мужчина с усами, плавно переходящими в тонкие бакенбарды. Круглая меховая шапочка, черная курточка, расшитая браденбурами — я окрестил его “юнкером”, уж больно он был похож на Меньшикова в “Сибирском цирюльнике”.

— Михаил Дмитриевич, — снова обратился ко мне Гиляровский, — позвольте представить вам господина Паньшина, из Петербурга, Александр Никитич у нас чемпион мира и России. А это, прошу любить и жаловать, знаменитый московский инженер Скамов.

Мы с интересом пожали друг другу руки, но “юнкер” не торопился отпустить мою.

— Михаил Дмитриевич, что вы делаете на льду, это феноменально! Обещайте мне, что в феврале вы приедете на чемпионат мира в Питер!

Господи, какой чемпионат, о чем вы? Я ведь даже нормальные коньки еще не получил, да и делаю все криво…