Чтение онлайн

Мадлен досталась одна вежливая улыбка, формальное приветствие – и ни словом больше.

«Ему сейчас тяжело, – хотела сказать я. – Он отгораживается от семейства Шелли стеной, а Роджер снова и снова разбирает её по камешку».

– Что со мною не так?.. – пробормотала Мэдди, замерев на мгновение в тёмной арке с полупустым подносом.

Я осеклась – не на полуслове ещё, а на полувздохе. А что теперь говорить? Как убеждать?

Но Мадлен почти сразу же встряхнула кудряшками, упрямо поджала губы и шагнула глубже в полумрак коридора.

– Ничего, ничего, – долетел до меня едва слышный шёпот. – Он ведь носит мой шарф. Даже сегодня. Даже сегодня…

Я отвернулась, скрывая улыбку от Георга. Пожалуй, это мне следовало бы поучиться стойкости и упорству у Мэдди, а не наоборот.

Записка Эллиса вместе с частью деловой корреспонденции перекочевала в особняк на Спэрроу-плейс – сперва в кабинет, затем в спальню. Перед сном рука сама потянулась к сложенному вчетверо листку, где наискосок, от уголка к уголку, протянулись несколько строчек:

«Знаю, театр вы не любите, но от этого представления точно не откажетесь. Итак, впервые на сцене, увлекательная драма о любви, о зависти – и о глупости, потрясающей воображение.

Святой Кир, пошли мне терпения (зачёркнуто).

Единственное выступление состоится десятого февраля в особняке Шелли, примерно в первой половине дня. Без вас обещаю не начинать, вечером рассчитываю на чашку кофе с бренди и пирог.

Или бренди без кофе (зачёркнуто).

Спешите видеть и ужасаться.

Навсегда ваш,

уставший уже невыносимо,

когда же всё это кончится (зачёркнуто),

Эллис»

Приглашение заинтриговало меня, но ещё сильнее – едкие интонации детектива, почти на грани приличия, явное свидетельство крайнего утомления. И я догадывалась, что стало тому причиной. Нервные болезни недаром считаются чрезвычайно тяжёлыми и опасными; целый день работы, напряжённой и грязной, скажем, у прачки или горничной-на-все-руки, не принесёт столько вреда здоровью, сколько один час безобразного скандала. Только на моей памяти Эллису уже прежде случалось и проводить ночи без сна, и распутывать два сложнейших дела одновременно, но никогда прежде он не был вовлечён настолько лично. Роджер Шелли душил его – своим вниманием, уверенностью, что детектив накрепко привязан к этому странному семейству, и потому должен стать его частью – как друг ли, как незримый хранитель… как кто?

И какая безжалостная судьба вообще свела Эллиса с безумной миссис Шелли и её сыном, таким обаятельным, но пребывающим в плену навязчивых идей?

– Хочу знать, – пробормотала я, погружаясь всё глубже в сон. – Хочу… видеть.

Пустые глаза Валха; кладбище, по которому блуждают люди с фонарями; искажённое страданием лицо Абени; лопнувшие нити в ловце снов; запах вербены… Образы пронеслись перед внутренним взором – причудливые, гротескные, подобные ярмарочному балагану.

– И всё же, и всё же… – Шёпот доносился точно из противоположно угла комнаты, почти беззвучный, больше похожий на выдох. – Хочу знать.

Неразумное желание.

Я понимаю это, когда открываю глаза высоко над городом – узнаваемым и в то же время чужим, сшитым из лоскутов улиц и лет, дней, ночей, покатых крыш, из обезлюдевших зимних парков и тесных трущоб Смоки Халоу, выдыхающих смрад в июльский зной, из воспоминаний, из бездомных котов и детей, из смерти и снов.

…Впрочем, сны мне вполне подходят.

Мимо проносится незнакомка – юная, стройная, лёгкая, с непокорными каштановыми локонами, летящими по ветру. Петелька из её рукава цепляется за моё кольцо – розовый шёлк на серебряной розе; девушка исчезает в тумане хмурого осеннего Бромли, и нить натягивается, тихонько вызванивая: «Миранда, Миранда, только не оставайся с ним наедине». Потом раздаётся женский крик и почти одновременно – надрывный младенческий плач; они вторят друг другу, сплетаясь в одну мелодию неизбывного горя. Но только я собираюсь нырнуть следом за незнакомкой, как вдруг слышу знакомый голос с совершенно противоположной стороны.

– Мне тоже хотелось бы в это верить! Но сроки не сходятся. Куда подевался год?

Я выпускаю нить и без сил падаю на землю.

Здесь царит душное лето. В тени, за старой церковью на поваленном дереве сидят двое. Эллис совсем юный, неприлично худой; в его чёрных волосах – две асимметричные серебристые пряди, одна низко, над самым ухом, другая почти у макушки, и оттого он кажется ещё более легкомысленным, чем обычно. Отец Александр похож на себя нынешнего, лишь чуть моложе, и даже молоток в его руках – тот же, видно, опять церковные скамьи требуют починки.

– В приюте не осталось записей о том, когда точно тебя принесли, – говорит отец Александр, прищурившись на безмятежное летнее небо. – Да и Шелли мог ошибиться на полгода.

Лицо Эллиса становится ожесточённым; я холодею от страха и отступаю.

– Мне не нужна другая семья.

Он продолжает говорить, глядя сквозь меня. Я пячусь, пока не упираюсь спиной в стену, холодную и влажную, как в склепе. Место другое, и время тоже; за окном – проливной дождь, вокруг – цвета коричневые и зеленоватые, натёртый паркет блестит, массивный письменный стол внушает трепет, а низкие потолки готовы вот-вот рухнуть на плечи. Странный дом; отчего-то мне кажется, что я видела его иным, светлым.

И здесь – тоже Эллис, по-прежнему юный, одетый в великоватую форму «гуся». Неизменное кепи он комкает в кулаке. Напротив сидит за столом дородный мужчина, тёмный лицом и мыслями.

– Я хочу задать вам четыре вопроса, мистер Шелли, – говорит Эллис отстранённо и опускает взгляд. – Думаю, это справедливая плата за то, что я скрыл преступление и уберёг вашу супругу от виселицы.

На висках у мужчины напрягаются жилы, под кожей играют желваки.

– Спрашивайте.

– Знала ли ваша супруга человека, который украл медальон?

Мужчина хватается за собственный воротник; из глаз и ушей хлещет боль – алая, густая, как кровь.

– Знала очень близко. Но они не виделись почти двадцать лет.

Эллис медленно выдыхает. Седина ползёт по его волосам, пятнает их, как иней – окна в ночь на Сошествие.

– Сколько точно лет не выходила Миранда Клиффорд из дома?

– Около двух, по словам её отца. Я не расспрашивал, как вы понимаете. Я полюбил её такой, какая она есть.

Перед третьим вопросом Эллис прикусывает губу, чтобы совладать с чувствами. Темнота в комнате сгущается.

– Когда родился Роджер?

– Ему пятнадцать.

– Конечно, – бормочет Эллис. – Конечно, глупый вопрос. Значит, пятнадцать лет назад, и ещё год в положении, и ещё год на помолвку, и два года взаперти, итого – не хватает года… Простите, мистер Шелли. Последний вопрос: в медальоне были детские волосы?