Чтение онлайн

Надежда вспыхнула яркой искрой. Гоша резко обернулся, намереваясь кинуться на человека сзади, но тот лежал в растекающейся луже собственной крови рядом. А на ступеньках пониже стоял парень с макаровым в руке.

— Ты еще кто такой? — нахмурился грозно Индия, хотя ему чертовски хотелось обнять неизвестного спасителя.

— Свои, Георгий Вадимович, — улыбнулся Сашок, спешно поправляя моложавые усы и не опуская ствол. — Отойдите в сторону, возможно в квартире еще кто-то есть.

— Никого там нет, — Гоша устало опустился на корточки возле трупа. — Если бы были, уже бы повыскакивали. А это и есть Туз?

Индия развернул на тусклый свет подъездного оконца голову с посмертно застывшими выпученными глазами.

— Он самый… — ответил Головин.

После канонады выстрелов в подъезде, казалось, наступила мертвая тишина, и лишь тихо подвывал умирающий Конюк.

Я настойчиво постучал в дверь квартиры на втором этаже дома по улице Парковая 13. Открывать никто не торопился, а звонок не работал. Тьфу ты! Снова забарабанил так, что были бы на месте соседи, то непременно повысовывались бы из квартир. Но сосед снизу, Парамонов, убит, а остальные, наверное, на работе. Может, и Кондейкина нет дома? Почему не открывает? На смене — или затихарился, гад?

Я мысленно перебрал в уме расписание его смен. Даже сверился с листочком в блокноте, где записывал его. Конечно, я за ним не следил. Записывать была необходимость, ведь Сёма постоянно привлекался нами в качестве понятого, и мы его включали в различные протоколы: то вещдок осмотреть, то выемку произвести, то на происшествие выехать. Безотказный понятой — в уголовно-процессуальном хозяйстве вещь очень нужная и незаменимая.

Судя по графику, выходной у него должен быть… Прячется от меня? Угрозу почуял? Я решил пугануть его, если он дома, конечно.

— Эй! — рявкнул я в замочную скважину. — Кондейкин, открывай! Или я прострелю тебе дверь и выбью ее на хрен! Открывай! Хуже будет!

Щелкнул замок, и на пороге вырос испуганный Кондейкин. Ага, выманили лиса из норы.

— Что не открываешь? — зло процедил я.

Входить не торопился, но ногу поставил так, чтобы Сёма не смог захлопнуть дверь.

— Андрей Григорьевич? — Кондейкин попятился. — Так я это… спал, не слышал.

— Ой, не ври.

— Чесслово!

Он дёрнул было рукой — не то перекреститься хотел, не то по лбу стукнуть, но тут же, опомнившись, встал снова как было.

— Руки из-за спины вытащи! Чего у тебя там?

— Да ничего… — Кондейкин продолжал пятиться, держа руки за спиной.

Ну всё. Этот кустарный мастер буквально требовал с моей стороны отчаянных мер.

— Руки! — я выхватил пистолет, щелкнул затвором. — Ну!

Сёма, наконец, вытащил их из-за спины — в правой был зажат огромный нож, больше похожий на тесак из фильмов про выживание.

— Нож бросил, спиной повернулся, руки за голову! — выкрикнул я команды.

— Да вы что, Андрей Григорьевич! Это же я!

— Вижу, что не Ален Делон! Руки в гору, сказал!

Сёма подчинился. Холодное оружие брякнулось на пол, сам он послушно повернулся ко мне спиной, а руки поднял.

— Два шага вперед, — продолжал командовать я. — Встал на колени, ноги скрестил, морду не поворачивать.

— Андрей Григорьевич! Что же такое?

— Заткнись, Сёма, выполняй!

Тот снова подчинился. Стоял на коленях, уже на некотором отдалении от брошенного ножа. Лодыжки скрестил, как приказано. Из такой позиции, даже если очень захотеть, невозможно сделать рывок за оружием. А то как-то не хотелось стрелять на поражение, вопросик у меня важный был к нему.

Я надел ему наручники, сцепив руки за спиной. Провел его в комнату и толкнул на диван:

— Сядь!

— Я что? Арестован? — пробормотал Сёма.

— Ты зачем меня с ножом за спиной встречал? — впился я в него хмурым взглядом.

Тот повёл плечом — за неимением, видимо, возможности махнуть рукой в отказе.

— Да это я в работу взял ножичек. Занимался им, дверь вам открыл, а потом сообразил, что по параметрам режик к холодному оружию относится. Как это вы однажды мне говорили, предупреждали. Думал, может, вы не один пришли. С ментами… с милиционерами, то есть. Побоялся, что по 218-й привлекут и изымут.

— Только что говорил, что спал, и вот — уже ножом занимался? Побоялся, говоришь?

— Испугался, ага, вот вам крест, Андрей Григорьевич, — Сёма снова дернулся, будто попытался перекреститься.

— Ты крестами-то не прикрывайся, в церковь не ходишь, нечего ими разбрасываться, — я вытащил из кармана кинжал в ножнах. — Узнаешь?

— Конечно, — закивал Сёма. — Всеволода Харитоновича это штуковина. Он у меня в ремонте не так давно был, я вам всё рассказывал.

— Помню, помню, — качал я головой, не сводя пытливого взора с плененного понятого. — Что именно ты там ремонтировал?

— Да так, по мелочи, полирнул, скос поправил да заточку вытянул. Андрей Григорьевич, а можно меня освободить? Ваши железяки мне все запястья отдавили. А… мне ещё работать…

— Цыц! Я с тобой еще не закончил. А ты, помнится, говорил, что там камешек вот этот, на ножнах, инкрустированный отвалился?

— Ну да… после моей работы он и отвалился. Но я ни при чем! Хреново он держался… Всеволод Харитонович, правда, после этого сильно злился. Я говорил, что все исправлю, а он слушать не захотел, сказал, что руки у меня не из того места, и такую работу лучше он доверит ювелиру. В общем, всякое на меня наговаривал, но это уж как водится. Я же вам рассказывал.

— Помню, помню… А теперь глянь, Сёма, на камушек, — я сунул ему под нос ножны. — Что скажешь?

— Э-э… А что? Чётенько так его прилепили. Никаких следов ремонта… — он уважительно покивал. — И правда ювелир делал?

— Никто его не прилеплял. Наш криминалист и под микроскопом посмотрел, внимательно все исследовал, сказал, что штатно камушек сидит со времен царя Гороха, не сдвигали его даже, не то чтобы вытаскивали. Ну?

— Что? — вылупил он на меня глаза.

— Брешешь ты, Сёма… Говори правду!

— Андрей Григорьевич? Вы в чем-то меня подозреваете?! — голос Кондейкина взвился, выдав «петуха».

— В ночь убийства уважаемой балерины Завьяловой этот кинжал был у тебя, а не у Светлицкого.

— И что?

— А то, что Завьялову пришили орудием с двухлезвийным клинком, кинжалом, то есть, по размерам и параметрам схожим с этим.

Сзади послышались тихие шаги. Их услышал только я. Не стал оборачиваться. Главное, чтобы Сёма их не услышал…

Конвойный вывел из подвального помещения КПЗ Светлицкого на свет божий. Небритый и немного помятый писатель щурился и недобро косился на меня.