Чтение онлайн

— Душа моя, Екатерина Алексеевна, да чего ты этого незнакомца все поминаешь? Что он сделал такого? — спрашивал Платон у государыни.

На самом же деле, Платон уже был накачан одним из людей, чьими радениями Зубов оказался в постели императрицы. Николай Иванович Салтыков имел разговор с Платоном Александровичем.

Салтыков стал резко бесполезным. Его фигура, которая могла лавировать между наследников и матушкой-императрицей, быстро обесценилась. Павел Петрович отказал Николаю Ивановичу, проедпочитая иметь связ с Большим Двором через другого человека, которого пока еще не приняла государыня, но за этим не дело не станет, если на кону возможность иметь контакт с Павлом.

Потому то Салтыков и перехватил Платона, которые ехал из Швеции после очередных консультаций по вопросу женитьбы шведского короля и Александры Павловны. Знал старый интриган на какие болевые точки нажимать, чтобы подвигнуть Зубова к некоторым действиям. Для Николая Ивановича было катастрофически важно убрать с поля зрения князя Алексея Борисовича Куракина. Ну а для Платона сделать так, чтобы новых мужских лиц в поле зрения императрицы не возникло.

Платону Александровичу указывали на то, что после смерти Потемкина, у государыни наметился некий недостаток в общении с интересными, неординарным людьми. Сперанский? Тот, чье имея нынче лишь прозвучало. Нет, в это не верил даже ревнивый Платон, но то, что, кроме стариков, будет некто, кто и вирши сочиняет и помогает Куракину составлять интересующие государыню проекты, на слуху у Екатерины Алексеевны, Платону не нравилось.

Так что фаворит, не имея на то полномочий, все равно дал поручение главе Тайной Экспедиции Александру Семеновичу Макарову, который и был назначен на эту должность по протекции именно Платона Александровича. А еще именно Макаров помогает Зубову вести переговоры с несговорчивыми шведами.

И вот он приезжает к государыни и…

— А вот ты, Платоша, послушай! Умом Россию не понять… — Екатерина продекламировала четверостишье. — Как глубоко? Я спрашивала у статс-секретаря пиита Державина, каково на его мнение сие сочинительство. Тот говорит, что ладно получилось. Да я и сама это понимаю.

Государыня наслаждалась растерянностью Платона. Понравилось позлить фаворита. И ничего, пусть не зазнается! Хотя куда там еще больше зазнаться!

— Ты Платошка не устраивай сцен ревности! Выходни! Это плохой тон. Нет более смешного человека, чем обманутый муж, который начинает ревновать жену. А ты у меня должен быть красивым во всем, — Екатерина схватила Зубова за рыжеватую шевелюру и притянула к себе. — Целуй свою государыню! А Куракина или его секретаря не трогай! Тут важно, кого именно привечает нынче мой сын. Вот и подумаю, чтобы заменить Николая Иванович Салтыкова, который потерял доверие Павла, на Куракина. Пусть князь Алексей Борисович еще немного притрется к гатчинскому затворнику.

Платон Зубов слушал, делал вид, что поглаживание Екатерина по волосам ему нравится, но сердечко стучало. Салтыков верный соратник Платна, вероятно, что именно протекция Николая Ивановича и стала решающей в деле приближения Платона Александровича к постели императрицы. Фаворит не хотел, чтобы Салтыков потерял свой вес, это автоматически, пусть и незначительно, но снизит и положение самого Платона Зубова.

Так что и за Алексеем Борисовичем Куракиным и за его секретарем будет слежка. Был уже когда-то у государыни один секретарь, пусть и английского посольства… Понятовский в период романа с тогда еще только женой наследника престола, так же работал секретарем. Ну а том, какой тогда был между Екатериной и Станиславом Августом амур, знают не только в России.

А этот секретарь еще и вирши пишет и умен, зараза. Ходят слухи, что не так уж и дурен собой, весьма статен, да мужественен. Врут, конечно, но мало ли…

Глава 17

Белокуракино

20 октября 1795 года

— Нельзя тудась! — услышал я решительный голос Агафьи.

И не знал, что она так умеет жестко разговаривать, все думал, что исполнительная мямля, застенчивая девица. А иди ж ты, экая! Стервочка, не иначе!

— Мне говорать с мисье Спеханкс, — еще один женский голос окончательно вырвал из сна.

— Говорить! И у барина Михаила Михайловича фамилия Сперанский. А не «спархс» какось. Учи русскую речь, балда ты сисястая! — прямо шекспировские страсти разгорались за дверью в мою спальню.

Я не вмешивался. За неимением развлечений такое реалити-шоу «за дверьми» было весьма интересным и несколько интригующим. Две девицы глубоко за полночь спорят у двери в мою спальню. И что они со мной делают? Сейчас обеим… ух…

— Пустить я! — потребовала Анетта.

— Нет! — жестко отвечала Агафья.

Все это интересно, но становится слишком громко, чтобы мне продолжать бездействовать.

— Что тут происходит? — спросил я, распахивая дверь и рассматривая двух девушек и… как ни странно, больше взгляд цеплялся за Агафью.

В моих руках был канделябр с тремя свечами и они осветили весьма интересную картину. Моя служанка стояла в прозрачной нижней рубахе, которую на ней я никогда не видел ранее. А у нас были пару эпизодов еще в прошлый приезд в Белокуракино, когда я созерцал девушку в таком виде. Но сейчас… Изящное маленькое тельце, чуть округлое в нужных местах, вполне себе даже приятственный силуэт груди. Растрепанные волосы…

— Мисье! От чего ваша прислуга меня не впускает? Я же могу иметь к вам интерес деликатного характера! — возмущалась на французском языке Анетта.

— Я обещал вашему отцу, любезнейшая Анетта, что деликатных тем с вами иметь не буду. Прошу простить меня! И да, мое сердце разлетается на куски от осознания того, что не могу, как человек чести, преступить через данное вашему папа слово. Прошу, оставьте, меня, иначе я не сдержусь и накинусь на вас, как дикий зверь, а после… после мне ничего не останется, как уйти из этой жизни, так как не вынесу поругания своей чести, — сыпал я нелепыми, дешевыми словами, упражняясь в красноречии на французском языке.

Агафья смотрела на меня недоуменно, периодически посматривая и на Анетту, но тут уже огоньки ее глаз, отсвечивающие в лучах тусклого света от канделябра, напитывались ненавистью.

— Ах, месье! — тяжело вздыхала француженка, так, что ее объемные молочные железы вот-вот были готовы вырваться из оков одежды, хотя и так декольте было более чем… выпуклое. — Мой папа… Он хороший человек, но несколько невежда. Выдумал правила, а я не хочу по правилам, я любви жажду. Но ваше слово… я уважаю его. Мы что-нибудь придумаем, месье, я буду вашей.

Вот тебе бабушка и Юрьев День! Чувствовался секс в этой французской профурсетке. А Каспар все в иллюзиях пребывает, что она девица. В поездке ювелир сопровождал ее всегда, чуть ли не в уборную. А сейчас, видимо, уснул и вот она…

— Я вижу, как вы на меня смотрите и знаю, что могу принести вам много удовольствия, потому уверена, что мы еще испытаем блаженство, месье, — сказала Анетта, продемонстрировала манящую вибрацию выдающейся части своего тела и ушла.

— Зайди, Агафья! — сказал я и, нехотя отвернул свечи от девушки и ее притягательного силуэта, оставляющего лишь немного места для фантазии, но демонстрирующего все то, от чего исчезают мыслительные процессы у мужчины.