Чтение онлайн

В будущем меня бы назвали женоненавистником, тираном сатрапом, деспотом, домашним насильником и Бог знает ещё кем. В этом же мире всё случилось с точностью наоборот и меня назвали подкаблучником. В глаза такого никто не говорит, но я стараюсь собирать о себе слухи и все те сплетни, которые циркулируют в Петербурге, в Москве и не только в этих городах. Нужно держать нос поверху и иметь железное терпение, чтобы не сорваться на какого-нибудь полковника, который будет утверждать, что Сперанский, дескать, только вино пил на войне.

— А что там за история с каким-то инженером из Луганска? — спросила Катя, будто невзначай.

Я молчал, не знал, что ответить. С одной стороны, нельзя было лгать, с другой стороны, категорически нельзя говорить правду. И в таком случае я предпочитал всё-таки сберечь психику супруги, сказать даже не полуправду, а, наверное, четвёртую часть от всей правды.

— Он должен был отправиться в командировку с важным поручением в Триест, после в Венецию. Вот на него напали бандиты, убили и ограбили, — на ходу придумал я историю.

— Он был нужным для тебя человеком? — спросила Катя.

— Очень, — отвечал я.

Тревидик сам виноват, он хотел меня обмануть. В каком-то месте у него заиграл патриотизм и тоска по Туманному Альбиону. А, может быть, это дело было в каких-то деньгах, по крайней мере, при нём были найдены почти сто тысяч фунтов.

Да, и кто-то же ему помог сбежать, потому, как мало того, что он смог скрыться из-под надзора охраны Луганского завода, так ещё и добрался до Одессы. В Тревидика стреляли уже в порту, когда этот деятель, с большим чемоданом различных чертежей и денег шёл на взбирался по трапу на один из кораблей, который должен были отправиться в Неаполитанское королевство.

Я не врал, когда говорил Кате, о том, что Тривидик для меня был дорог. Он один из создателей того самого паровоза, который уже в самое-самое ближайшее время, не пройдёт и трех месяцев, как отправится бороздить пространство между реками Дон и Волга.

Но первый паровоз всё-таки провезёт первых пассажиров три километра вокруг Охты. Там уже собраны рельсы, которые в последствии будут использованы при модернизации одной из Кронштадтских верфей, где я планировал запускать производство пароходов с возможностью их совершенствования. Ещё бы каким-то образом уговорить императора проехаться в вагоне. Это было бы для истории очень интересным и важным.

Я мог и хотел показать первый русский паровоз в действии. Но чертежи, блоки, схемы, принципиальную конструкцию парового двигателя — всё это нельзя никому раскрывать. Пускай сами доходят до тех решений, что мы уже перескочили. Дадут нам при этом некоторое преимущество. У развитых странах, таких, как Англия более сконцентрированные производства и выше в промышленный потенциал, так, зачем же им ещё давать основу для ускорения?

Вот поэтому Тревидик, когда всё-таки решил сбежать в Англию, был застрелен. Нужно ещё как-то вытянуть своего человека, которого осуждают на каторгу за убийство. Но это я буду делать каким-то подпольным, тайным образом, чтобы не привлекать к себе излишнее внимание. К слову сказать, я уже занимаюсь этим вопросом. Своих людей, способных решать некоторые щекотливые вопросы, нужно всегда защищать.

— Не посмотришь ли мои эскизы? — после продолжительной паузы спросила Катя.

— Да, конечно, — с нескрываемой радостью сказал я.

Тема убийства Тревидика была сложной, я был рад, что она закрыта. Между тем, я был уверен, что Катя все поняла и приняла и этот эпизод. Наверняка, она не знает всей подноготной, почему инженер был убит. Катя, как и большинство людей в Российской империи даже не догадывается о тех, тектонических сдвигах в технологиях и культуре производства, которые имеют место быть в Англии и в некоторых других развитых странах. Нельзя России прозябать в закостенелом понимании, что лишь земля является источником всех благ. Хотя, в некотором смысле так и есть, если брать в расчет полезные ископаемые.

— Дорогая, я мало, что в этом понимаю, — сказал я, рассматривая эскизы.

— Неужели мсье Сперанский есть то, в чем вы не разбираетесь, — звонко рассмеялась Катерина.

— Я вот еще, о чем хотел с тобой поговорить, — откладывая рисунки, сказал я. — Ты не задумывалась о том, чтобы стать, наконец, светской львицей?

— Тебе мало львов? — смеялась Катя, показывая рукой в сторону многочисленных скульптур в парке.

— Львов много, но львица у меня будет только одна! — улыбнулся я, привстал и поцеловал Катю в губы. — И все же.

Катя стала серьезней, посмотрела на меня сосредоточенным взглядом и сказала:

— Когда-то я говорила, что хочу быть опорой тебе во всем. И я вижу, что тебе не хватает признания в обществе. А мне не хватает ощущения быть полезной. Вот это все… — Катя показала на эскизы. — Очень важно и интересно, но это лишь способ меня увлечь. Для тебя не должно быть секретом, что главным моим увлечением являешься только ты.

— Можно прожить несколько жизней, но ни в одной не встретить столько желанных и приятных слов, — сказал я, взял чуть прохладную руку жены и с той нежностью, на которую только был способен, поцеловал.

— Значит, так… — оживилась Екатерина Андреевна Сперанская, в девичестве Оболенская. — Начнем создавать салун через женщин…

И тут обнаружилось, что супруга моя, несмотря на то, что часто пропадала в поместье, обзавелась немалым количеством обещаний и контактов. Оказывается, что Великая княгиня Финляндская Александра Павловна обещала визит даже не ко мне, а к моей супруге. Приятельские отношения у Кати завязались и с женой Юсупова, и с дочерью Суворова, и с немалым количеством других знатных особ женского рода.

Благо, теперь есть большой дом, где можно принимать многолюдные визиты. Если я, скорее, все же работяга, у которого нет времени на паркетное расшаркивание, то Катя на просторах светский баталий, уверен, добьется многого. Не даром же она была в иной реальности одной из самых знаменитых светских львиц Петербурга.

Петербург

16 мая 1799 года

Делегация Швеции чувствовала себя явно неловко, уверен, что и уязвленно. А никто им не обещал комфортного к себе отношения. Я не забыл то своё состояние, когда меня просто унижали в Стокгольме. Не сорваться и не выстрелить в какого-нибудь шведа, из стоящих тогда вдоль дороги, мне помогало только одно осознание, что я обязательно ещё отомщу. И я мстил. Правда, не достаточно, так как месть была не прилюдной.

То, как я вел переговоры, было попранием всех дипломатических норм и правил, которые можно только придумать. Я сидел на стуле, возле стола, на котором стоял бокал с вином. И я пригублял не самое плохое Крымское со своих виноградников. При этом, шведским дипломатам я не предлагал ни вина, ни чего бы то ни было другого, кроме унижения.

Кроме стула и стола, больше в переговорной комнате не было никакой мебели, даже завалявшегося пуфика. Между тем, передо мной стояло трое человек. Это были три шведа, которые в качестве послов прибыли не так давно в Россию. Швеция хотела как можно быстрее заключить Мирное соглашение. Я хотел как можно больше поиздеваться над ними. Я не злопамятный человек, но некоторые эпизоды просто нельзя не вспоминать.