Чтение онлайн

Он стискивал мою руку с такой силой и нежностью, что, если бы не наговорил перед этим гадких глупостей, я, наверное, почувствовала бы симпатию к этому пылкому и искреннему молодому мужчине.

– Прими также во внимание, Хайке, что я и так наговорил тебе сегодня крамолы, которая может стоить мне дорого, – произнёс Эрих, взяв себя в руки, уже со спокойной улыбкой.

Я улыбнулась в ответ как могла мягко. Не приставать же к нему с ножом у горла! Про содержимое загадочного крымского клада он как-нибудь в другой раз ещё проговорится. Я даже переборщила с этой поощрительной мягкостью, поскольку старалась скрыть вспыхнувшую из-за откровений моего обожателя неприязнь. Но Эрих не умел считывать эмоции и мысли, потому поверил, что прощён. Вскоре он, успокоенный, вновь рассуждал о том, что казалось ему неимоверно важным, судьбоносным для страны и мира:

– Мы должны не уничтожать низшие нации, а развивать их, как ариев развивали наши гиперборейские боги…

Он придерживался собственного варианта мифологии, которую принимал за древнюю историю. Не он один – многие сотрудники отделения экспедиций любили поиграть добытыми в полевых изысканиях сведениями и различными историческими гипотезами. Превосходство германской нации над остальными оставалось для него при этом незыблемым и очевидным фактом.

Безнадёжен! К сожалению, безнадёжен. Тоска взяла рядом с этим ненужным мне, чужим для меня мужчиной, влюблённым в чуждую, не близкую мне девушку по имени Хайке. Зачем я здесь? Зачем слушаю его, зачем заставляю себя реагировать, отвечать? Что мешает мне подняться и молча уйти, не объясняя никаких причин?

Эрих может быть полезен для дела. Вот и всё объяснение.

Есть дело, ради которого я торчу в этом унылом городе, работаю, общаюсь с людьми. Дело, интереснее которого не найти на свете. Дело, нужное моей стране и людям, которые мне дороги…

Тоска, огрызаясь, попятилась назад.

Вот и кончился самый странный год в моей жизни. Целый год все и всё, что близко мне, находились неизмеримо далеко. Странное время, которое не было насыщено человеческими отношениями, а только – работой.

Лишь ненадолго мне представилось, будто я имею дело с настоящими единомышленниками в работе с тонкими энергиями. Но после того, как иллюзия развеялась, чувствам не осталось места в моей берлинской жизни – так, ситуативные эмоции, которые я преспокойно обращала на пользу делу.

Даже установление регулярных личных контактов с моим куратором и наставником не изменило ситуацию сколько-нибудь существенно, так как эти встречи носили очень сдержанный характер. Человек, живший и действовавший в постоянной смертельной опасности, оставался каждую секунду настороже. Изредка он разговаривал со мной мягко и с выраженной симпатией, но и тут легко считывалось, что, по правде, он отстранён и сосредоточен только на деле. Этого не заметил бы даже опытный психолог. Но на уровне тонких энергий всё было яснее ясного: сердце этого человека оставалось закрыто для меня. И я, подражая наставнику, своего не распахивала. Убеждена: так было лучше для дела.

Странно! Строгого, неулыбчивого Николая Ивановича, умевшего быть очень жёстким и требовательным, я вообще не боялась. Иной раз от него веяло необъяснимым холодом и отчуждённостью, но получить его неодобрение я не боялась. Я преспокойно признавала перед ним совершённые ошибки и исправляла их; я не думала мучительно, как сейчас выгляжу и не брякну ли что-нибудь невпопад.

Герман вызывал у меня не проходивший тотальный, обморочный страх подобно строгому учителю, который обязательно найдёт, к чему придраться, и будет недоволен всем, что ты сделаешь; подобно экзаменатору, который безжалостно валит даже самых способных учеников. Я так немцев не боялась! Пока Герман не появился в моей берлинской жизни, я была куда увереннее и смелее. На крайний случай со мной – формула самоликвидации. Теперь же я всё время жила так, будто за любой непреднамеренный проступок, за любую оплошность Герман ликвидирует меня безо всякой формулы, причём не физически, а морально. Я буду морально уничтожена и опозорена без возможности оправдаться и искупить.

Не сказать, чтобы Герман всё время придирался. Но и не подхваливал, не подбадривал, к чему я привыкла в Школе-лаборатории. Он слушал мои отчёты деловито, собранно, бесстрастно. Сухо задавал уточняющие вопросы – такие неожиданные, что я порой терялась и не находила ответа. Бледнея и краснея, сознаваться, что на эту деталь не обратила внимания, а об этом не догадалась завести разговор, было сущим терзанием. Иной раз мой новый наставник сурово констатировал:

– Это было неверное решение.

Фраза звучала как приговор. Мы оба понимали, какова здесь цена неверного решения.

Пока я оставалась совсем одна, но общалась телепатически с операторами обеспечения и чувствовала поддержку группы слежения, я жила и действовала с сильным ощущением невидимой защиты, оберегавшей меня в том числе и от совершения опасных ошибок. После того как я стала работать с Германом, сеансы телепатической связи постепенно превратились из рабочих в подстраховочные, стали реже, короче.

Теперь, когда наладились регулярные встречи с живым, реальным человеком с Родины, настоящим профессионалом, я наконец в полной мере осознала, что работаю на собственный страх и риск. Я перестала опираться на нейроэнергетические связи, и они стали казаться блёклыми, далёкими. Между тем Герман не предотвратит моих промахов и не поможет расхлебать их последствий, потому что это попросту невозможно. Он мог только выслушать меня и дать дельные инструкции. Остальное – сама. Одна…

Только теперь я догадываюсь, почему Герман вёл себя настолько сурово со мной. Он видел и мою неопытность, и юношескую незрелость. Он не мог не переживать за меня. К тому же из дома, где тоже беспокоились, его дополнительно подогревали. Я слишком уважала этого человека, чтобы копаться в его глубоко потаённых чувствах. А он в глубине души отчаянно переживал и за меня, и за общее дело, к которому я оказалась через него причастна и которое могла провалить одним неосторожным шагом. Потому и строжил меня до потери пульса: чтоб отвратить беду…

Кое-как продремав до утра кто где, отправились в обратный путь. Без Йозефа пришлось перемещаться поездом. Серое, низкое небо, голые деревья, зелёная трава лугов, поля – то чёрные, то покрытые жухлой стернёй, серые каменные дома. Стук колёс, мерное покачивание. Протрезвевшие, задумчивые, мужчины спокойно беседовали о каких-то несущественных служебных делах: кому-то задерживают очередное звание, у кого-то строг начальник, кто-то жалуется на качество питания, а другой доволен пайком, кто-то из сослуживцев рассказал курьёзную историю…

Я вполуха, да прислушивалась: разве не важно, например, узнать, что кого-то из научных подразделений, по слухам, переводят в действующую армию? Я приняла информацию к сведению, но я была далеко.

С самого начала, как поезд тронулся, мне вспомнилась теплушка, что неторопливо катила из Москвы сквозь страну, в эвакуацию. Теплушка с жарко натопленной печкой-буржуйкой, с маленьким окном, за которым проплывали незнакомые, но чем-то такие родные пейзажи. Дверь тамбура распахнута до упора, колёса не стучат – грохочут, вагон встряхивает на стыках, за дверью – невообразимая ширь волжских просторов. Мужчины в военной форме и девушки, одетые по-домашнему, сидят, тесно сгрудившись, на деревянных нарах, покрытых жёсткими шерстяными одеялами, вокруг узкого, сколоченного из грубых досок стола. Неоглядные дали по сторонам, живописное осеннее Предуралье, поражающие взгляд своей бескрайностью, залитые солнцем степи, таинственные горы с чудными белыми вершинами. Снег? Откуда ж там снег, если вокруг его нет?! Песни, весёлые разговоры, лото; затаённая горечь, напряжённое ожидание; учёба. Стук колёс, затерянные во Вселенной полустанки. Ворожба пространства и времени. Великие энергии. Товарищи и подруги. Внимание, забота, доверие, чувство причастности к большому и важному делу, сплочённости и острого интереса…

Степь, покрытая сухим травостоем, в обрамлении далёких белых вершин. Негромкий твёрдый голос: «Сегодня я не приму твоего ответа. Даю тебе сутки. Подумай как следует: готова ли ты?»

Всё, чего дороже для меня нет на свете и что не назвать одним словом, вспыхнуло и промелькнуло стремительно…

Сумеречно – будто не рассветало, за окном пошли унылые городские окраины с одинаково запылёнными заводами, домами, дорогами, травой. Однако минорное настроение окончательно отпустило меня.