Чтение онлайн

Феликс работал быстро, руки его двигались точно, без лишней суеты. Лёгким движением он раскрыл полость, поддевал зондом, дренировал очаг воспаления. Гной вышел с лёгким хлопком, острый запах резанул в нос. Пётр зашипел, будто раненный зверь, вцепился пальцами в подлокотники кресла, побелели костяшки.

— Потерпите, — тихо сказал Феликс, сам с трудом сдерживая дрожь в пальцах, — осталось совсем немного.

— У-у-у… мать твою… — прохрипел Пётр, вытирая слёзы, проступившие от боли.

— Не ругайтесь, — Мария уже стояла в дверях, укоризненно покачивая головой. — Тут люди лечатся, не на заводе.

— Мария Васильевна, — попросил Феликс, не отрываясь от работы, — принесите, пожалуйста, чистую вату.

— Сейчас, сейчас, — кивнула она и вышла, причмокивая губами, как будто у неё тоже заныл зуб.

Феликс закончил чистку, аккуратно промыл полость раствором. На миг его взгляд скользнул по руке Петра — тот опустил ладонь, натягивая рукав. И вдруг под серым сукном мелькнул тонкий шрам, выведенный в форме спирали. Узнаваемый знак, тот самый, что преследовал Феликса в последних днях, в лицах и тенях.

Он застыл, зонд в руке замер, сердце коротко споткнулось.

«Опять этот символ…».

Пётр сразу поймал его взгляд, среагировал мгновенно, по-звериному резко.

— Что уставился?

— Ничего, — быстро отозвался Феликс, выпрямляясь, пряча руки за спину. — Просто… интересная татуировка.

— Это не татуировка, — рявкнул Пётр и резко натянул рукав. — Рабочая травма.

— Бывает, — мягко согласился Феликс, стараясь вернуть голосу обычный тон. — У меня самого… вот, шрам от скальпеля.

— Ага. От скальпеля, — Пётр глухо усмехнулся, но в глазах зажглось что-то настороженное. — Только вы, доктор, всё как-то не так делаете. Не как у нас принято.

— Главное — результат, — спокойно сказал Феликс, с трудом удерживая улыбку.

— Ну-ну. Только потом, если что, я Клавдии расскажу. Пусть проверит, кто вы такой на самом деле.

В груди у Феликса будто бы на секунду опустилась ледяная глыба — резкая, тяжёлая, беззвучная.

— Проверяйте, — тихо ответил Феликс, глядя на свои дрожащие пальцы. — Я ничего не скрываю.

В это время Мария вернулась, в руке у неё — баночка с ватой. Она быстро поставила её на стол, посмотрела на Петра, и, когда тот отвернулся, наклонилась к Феликсу, шепнула чуть слышно, с тревогой в голосе:

— С ним осторожней. Он из этих… активных. Всё замечает, всё слышит.

— Понял, — коротко бросил Феликс, не глядя ей в глаза, чувствуя, как между лопатками холодеет.

Пётр уже поднялся с кресла, поправил куртку, размял плечи. Глаза его снова стали жёсткими, почти пустыми.

— Доктор, — сказал он, голос его прозвучал как предупреждение, — если всё пройдёт, спасибо скажу. А если нет — узнаете, как у нас с халтурщиками поступают.

— Понимаю, — тихо произнёс Феликс, — рот содой полощите, через день — на осмотр.

— Если жив буду, — буркнул Пётр, не глядя, и вышел, хлопнув дверью так, что в стекле задрожали трещинки.

Мария выдохнула шумно, будто только что выплыла из-под воды.

— Ну и тип, — покачала она головой, отжимая тряпку. — С такими лучше дел не иметь. Всё им не так, всё они подозревают.

— Да уж, — пробормотал Феликс, убирая инструменты обратно, на ходу протирая их.

— А вы, Федя, молодец, — вдруг сказала Мария, и в её голосе зазвучала тихая, почти материнская гордость. — Быстро, чисто, почти без крови. Клавдия так не умеет.

— Я просто… немного иначе делаю, — попытался объяснить Феликс, но голос его звучал неуверенно, почти чуждо.

— Вот и зря, — Мария взглянула на него внимательно, пристально, будто искала что-то за словами. — У нас тут за "иначе" можно без работы остаться.

Феликс молчал, вытирал инструменты, как будто мог стереть этим движением весь страх, всю эту тягучую, затаённую тревогу. Мария ушла, запах дешёвого мыла и влажных тряпок остался после неё в воздухе, как напоминание о реальности.

Он опустился на стул, смотрел на свои ладони, — они чуть подрагивали, от напряжения или холода, уже не разобрать.

«Тот же знак, — мысленно проговорил он, и внутренний голос звучал глухо, отдалённо. — Как на медальоне. Как у той женщины…»

Из коридора донёсся тяжёлый шаг — звук гулко отдавался под рёбрами. Кто-то остановился у самой двери, тень легла на порог.

— Товарищ Серебряков? — голос Гринько, надзирателя, прозвучал с ленцой, но внутри было что-то цепкое, жёсткое. — Свободны будете?

Феликс поднял голову, взгляд его зацепился за чёрную фигуру в дверях.

— Да… конечно, — отозвался он, чувствуя, как внутри туго сжимается что-то, похожее на пружину.

— Зайдёте ко мне после обеда. Есть разговор.

Шаги удалились, затихли где-то у лестницы.

В отделении снова наступила тишина, только где-то под окном лениво капала вода, а старая бормашина в углу потрескивала, будто живая, нашёптывая свои истории сквозняку.

Холл больницы жил своим особым гулом — в этом гуле сплелись десятки голосов, споры, кашель, шёпот, сдавленные всхлипы, смешавшись в одну волну, как будто сама больница дышала и выдыхала усталое дыхание через рот каждого, кто здесь ждал. Люди толпились у стен, сидели на скрипучих лавках, стояли в очереди к регистратуре, разглядывали стены или просто смотрели себе под ноги, будто в щелях между досками можно было найти что-то важнее диагноза. В воздухе плавал запах йода, мокрых рукавов, обувной грязи и этой вечной, въедливой больничной тревоги, которую ничем не перебить.

Феликс шёл быстро, почти скользя, стараясь не встречаться взглядами ни с кем. В руке у него была тонкая папка с записями — она казалась тяжелее любого чемодана, будто внутри не бумага, а слитки свинца, или что-то ещё — ценное, но опасное. Пальцы побелели от напряжения, в ушах стучало, в горле стоял комок, не от страха даже, а от глухой, липкой усталости.

У стены, возле видавшего виды ведра и покосившейся швабры, стояла Мария Васильевна. Пока терла пол, болтала с санитаром Васей. Она всегда разговаривала громче, чем нужно, будто боялась, что её не услышат ни стены, ни потолок.