Чтение онлайн

Он открыл глаза — взгляд стал спокойным, почти прозрачным.

Братислав наклонился ближе, вцепился в его руку так, что побелели костяшки:

— Скажи мне хоть… что-то напоследок. Какое-то… не знаю… слово.

Владимир улыбнулся — криво, слабо, но в этой улыбке было что-то по-настоящему живое, настоящее, что не могло стереть ни золото, ни кровь, ни даже время.

— Не убивай тех, кого можно не убивать, — сказал Владимир медленно, будто примеряя каждое слово к дыханию. — Но если придётся… делай быстро.

Он говорил без пафоса, без нажима, как говорят о ремесле, которое знаешь слишком хорошо.

— Ты серьёзно? — Братислав резко выпрямился. — Это твоя… мудрость?

— Я прожил жизнь, — ответил Владимир. — Долгую. Грязную. И понял одну простую вещь: медь честнее золота.

Он снова сжал кольцо, и движение было таким привычным, что казалось — рука сделала это сама, без него.

— И любовь честнее власти.

Братислав отвернулся. Не резко — будто в глаза попал дым, будто что-то болезненное, мелкое, но невыносимое впилось под веко. Он несколько раз моргнул, но не повернулся сразу.

— Батя…

— Я здесь, — прошептал Владимир. Голос был уже очень тихим, но в нём не было пустоты.

— Ты… — Братислав запнулся. — Ты не боишься?

Владимир чуть улыбнулся. Улыбка вышла почти светлой.

— Нет. Я уже был там, где хуже, — сказал он. — В том лесу. Когда её потерял. Там я умер. По-настоящему. Всё остальное — хвост. Долгий, тяжёлый, но хвост.

Он перевёл дыхание, неглубоко, осторожно.

Братислав наклонился ближе, почти касаясь лбом его руки.

— Ты хочешь… чтобы я… — он сглотнул, — что-нибудь сделал? Для тебя?

— Да, — ответил Владимир сразу.

— Что?

Он закрыл глаза, и лицо его стало неожиданно спокойным, почти молодым.

— Верни меня туда. В тот лес.

Он выдохнул медленно, ровно, будто наконец позволил себе расслабиться.

— Там начало. Там конец.

Братислав сжал его ладонь крепко, до боли, как будто боялся, что если ослабит хватку — всё исчезнет.

— Я… да. Я сделаю, — сказал он хрипло.

— Спасибо, — прошептал Владимир.

Он больше не сжимал кольцо. Пальцы расслабились. Дыхание стало ровнее — редким, почти незаметным. Ветер за окном пошевелил занавеску, и запах травы вдруг стал сильнее, будто лес подошёл ближе.

И на мгновение — только на одно — Братиславу показалось, что отец улыбается не ему, а кому-то ещё. Тому, кто давно ждёт его там, среди дубов, где медь не лжёт, а любовь не требует власти.

Пальцы Владимира ещё раз обхватили медное кольцо, с такой решимостью и нежностью, будто он вновь держал не мёртвый металл, а чью-то живую ладонь — маленькую, загорелую, с запахом леса, лета, костра. В этот момент всё вокруг — и шорох травы у изголовья, и сладкий ветер за окном, и даже тёплая тяжесть чужой руки на своей — стало отступать, расплываться, становиться далёким.

Он открыл глаза, и в них вдруг проступила такая ясность, будто перед ним был не потолок покоев, не ночная темнота, а сама жизнь, свежая, полная, весенняя. Глаза сияли — не старческие, не уставшие, а как у мальчишки, которому только предстоит первый шаг. Словно он вновь стоял на лесной тропинке, босой, в рубахе, с сердцем, которое стучит от счастья, и глядит в глаза девчонке с корзиной грибов — глаза смеются, щёки в пыли, волосы пахнут ветром.

Владимир сделал тихий, лёгкий вдох — и губы его дрогнули. В этом дыхании растворились десятки лет, войны, тронные залы, золото, обиды, память, власть. Всё исчезло — осталась только она, единственная, к кому его сердце шло всё это время.

— Кира… — выдохнул он почти беззвучно, и имя скользнуло в темноту, как молитва, как прощение, как самое важное слово.

— Я иду, — прошептал он, еле слышно, и в этом обещании не было больше ни боли, ни страха, ни одиночества.

Пальцы разжались, кольцо упало на грудь — тёплое, живое. Глаза его остались открытыми, светлыми, полными покоя. Он замолчал.

А в покоях Берестова стало так тихо, что слышно было, как за окном колышется трава, как где-то далеко каркает ворона, как шепчет ветви тот лес, в котором он снова стал живым.