Чтение онлайн

— Только не напрягайте, — сказал он, — пусть немного отдохнёт.

— Отдохнёт, — повторил Виктор, и в голосе его проскользнула тень тоски. — Эх… Вы, доктор, напомнили мне одного человека. Давно это было, в Симбирске, когда я только-только начал преподавать, лет двадцать… нет, что там, почти тридцать прошло.

Он медленно повернулся, взглянул на Феликса как-то по-особенному — не то чтобы прямо, а чуть сквозь, как сквозь мутное, заброшенное окно, за которым хранится другой, уже исчезнувший мир.

— Был у нас в больнице один доктор, — заговорил Виктор тише, чем прежде, — странный человек, будто с другой стороны. Никто так и не понял, откуда он взялся. Русский, но с акцентом — не тот, который прилипает к словам, а другой, как будто от мысли к мысли перескакивает. Очень умный. Только всё делал не по-нашему, не так, как все.

Рука Феликса чуть дрогнула над лотком с инструментами, он машинально переложил зеркало, выпрямил щипцы, — так поступают, когда нужно что-то делать, чтобы не выдать волнения. Каждое слово Виктора цеплялось за внутреннюю пружину, трогая нечто такое, о чём лучше бы никто не вспоминал.

— В каком смысле — не по-нашему? — спросил он негромко, будто боялся спугнуть этот разговор.

— В прямом, — отозвался Виктор, чуть усмехнувшись. — Работал с ранеными, челюсти собирал, солдат после фронта лечил. Всё твердил: будущее — за металлическими зубами. Представляете? Что, мол, можно вставлять их прямо в кость, и они будут держаться, будто свои. Мы тогда смеялись: какая, к чёрту, кость, какие металлические зубы? Он всё равно делал опыты: паял что-то, сплавы варил, — упрямый был, настоящий.

Он засмеялся негромко, качнул головой, будто и сейчас не мог поверить — в то ли в ту историю, то ли в то, что сам её помнит.

— Руки у него были… — Виктор на миг замолчал, подбирая слово, — вот такие же, как у вас. Не просто умные — осторожные.

Сердце Феликса бухнуло громко, вырываясь из груди. Внутри пронеслось:«Имплантология… уже тогда? В начале века? Это невозможно. Или не совсем?».

Он чуть наклонился к лампе, ловко поправил стекло, чтобы спрятать вспыхнувшее выражение на лице.

— А что стало с ним, с этим врачом? — голос Феликса был осторожен, едва ли не шёпот: то ли вопрос, то ли попытка найти щель в скользком пространстве воспоминания, за которое страшно ухватиться.

— Исчез, — просто, почти буднично ответил Виктор, не сводя с него взгляда. — Как исчезают все странные люди. Говорили, что пришли за ним ночью. Но… слухов ходило много. Одни утверждали — сбежал. Другие — будто его просто не стало, будто растворился.

Он подался вперёд, пальцы сцепились в замок на коленях, и в его глазах зажёгся упрямый, взрослый интерес — тяжёлый, неспешный.

— А знаете, что меня больше всего удивило? Он говорил почти теми же словами, что и вы. Про время, про законы изменений. Только тогда я не понимал, что он имеет в виду. Тогда это казалось… болтовнёй.

Феликс поднял взгляд. На миг, коротко, их глаза встретились — не просто столкнулись, а будто наложились друг на друга, сплелись какой-то глубокой нитью узнавания. В этом взгляде было всё: и осторожность, и немой вопрос, и что-то вроде смирения — как у того, кто давно уже нашёл ответ.

— Может быть, это совпадение, — выдавил Феликс, ощущая, как язык становится чужим, слишком тяжёлым для этого простого языка. — Мир тесен. Люди бывают похожи.

Виктор усмехнулся, но очень мягко, будто жалея собеседника:

— Тесен, да. Особенно если верить, что время — не дорога, а круг. Тогда все эти странности… становятся понятней.

Он медленно поднялся с кресла, взял своё потёртое пальто, будто уже не спеша — в движениях появилась уверенность человека, который не боится повторения, не ждёт перемен. Он, казалось, заранее смирился с любым исходом.

— Вы, доктор, поосторожней, — сказал он, задержавшись в дверях. — Слишком умных тут не любят. Особенно сейчас. А вы… видно, человек не простой.

Феликс вздрогнул. Пальцы сжались в кулак, кожа побелела.

— Почему вы так решили?

Виктор чуть прищурился, улыбнулся уголком рта — не зло, а как будто даже с сочувствием:

— Просто чувствую. Встречал таких… не здесь. Может, даже не в этом времени.

Он коротко кивнул, будто ставил точку — не в разговоре, а в чём-то большем, что оставалось между ними. Шагнул в коридор, дверь за ним закрылась тихо, чуть мягче обычного.

И снова наступила тишина. Снаружи снег продолжал падать, равномерно, как будто за окном работала чужая, беспристрастная машина времени. В кабинете всё выглядело привычно: стол, инструменты, лампа, фотографии на стене, но в каждом предмете чувствовалась новая зыбкость, как после ночного кошмара или затянувшегося сна — будто стоит моргнуть, и всё исчезнет.

Феликс посмотрел на свои руки — длинные, чужие, как будто отделённые от настоящего тела невидимой плёнкой. Всё внутри звенело.

«Металлические зубы… исчезнувший врач… слова, сказанные на латыни…».

Мысли метались, натыкаясь друг на друга, как птицы в тесной клетке. Он подошёл к окну. Двор утонул в молочно-белом, под фонарём медленно кружился снег — в каждом хлопья, в каждом вращении была какая-то неуловимая закономерность, тревожно знакомая.

«А вдруг он был таким же? А если это след? Или — предупреждение?».

Он оглянулся. Всё в кабинете казалось не своим: тени дрожали по углам, отражения на инструментах были слишком резкими, запах эфира вонзал в нос, как игла.

Он вдохнул глубже, будто хотел вернуться обратно в обыденность.

«Нет. Просто совпадение. Старая история. Фантазии старого учителя».

Но где-то глубоко, в самом плотном, непроницаемом слое души, уже поселилось отчётливое знание: совпадений здесь не бывает. И чем дольше цепляться за объяснения, тем ближе подступит нечто, для чего не придумано слова.

Он медленно провёл ладонью по столу — холодный блеск металла на миг ожил, вспыхнул отражением. И, почти беззвучно, на одном дыхании выдохнул:

— Всё меняется… но ничто не исчезает.

В тишине эта фраза прозвучала как эхо. Или — как чей-то голос, затерявшийся между мирами.

Феликс сидел на краю своей старой узкой кровати, сутулый, сгорбленный, будто надломленный ветром, опустив плечи, вперив взгляд в стол, на котором, как ночной цветок, коптила керосиновая лампа. Пламя её дрожало, и этот хрупкий танец казался отражением дыхания самого дома — робкого, беспокойного, где за каждым углом копилась темнота, а углы комнаты будто сжимались в тиски. На ладони, в подрагивающих пальцах, он вертел спичку, крошечную, с облупленной головкой — нерешительно, почти рассеянно, не зная, зачем и для чего, — ведь воздух здесь, в этой каморке, был тяжёлым, густым, напоённым туманом сырости и прошлых разговоров.