Чтение онлайн

Тусклая лампа под потолком слегка дрожала на тонком проводе, будто цеплялась за воздух. Жёлтый свет падал клочками, оставляя между ними провалы тени. На столе лежали бумаги, сдвинутые в кучу, кое-где смятые, края у некоторых были влажными — будто их держали горячими ладонями. Зелёное, давно выцветшее сукно протёрлось до голых досок, и в щели между ними забилась тёмная пыль. В комнате стоял тяжёлый запах табака и пота, будто стены сами давно пропитались этим ароматом. Где-то в углу раздалось короткое кашлянье, сухое, нервное.

Доктор Петров медленно выпрямился на своём скрипучем стуле. Он вытащил из папки первую страницу, провёл по ней пальцем, как будто проверял, не размокла ли. По рядам прокатился небольшой шорох — кто-то подвигал ногой, кто-то приглушённо хмыкнул. Петров заговорил сухим голосом, в котором проскальзывала колкая усталость.

— Значит, слушаем. Седьмая рота, второй батальон. Девятнадцать заболевших за пять дней. Температура, кашель, двоих пробило осложнением — плеврит. Один в госпитале, второй умер на третьи сутки. Остальные лечатся амбулаторно.

Он положил лист на стол, прижал ладонью, словно боялся, что бумага улетит.

— Диагноз такой: осложнённая пневмония. Климат виноват, сырость, весна поздняя. Лечим по инструкции. Бензилпенициллин, постельный режим, горчицы. Банки ставим тоже.

Комната снова провалилась в тишину. Только кто-то неуклюже перевернул страницу блокнота — звук царапнул по нервам.

— Ну? — бросил Петров, щурясь.

Он поводил взглядом по лицам, не находя ничего, кроме пустого ожидания, и наконец слегка кивнул.

— Если вопросов нет, двинем дальше.

Демьян поднял голову, как будто отстранившись от своих мыслей. Голос его прозвучал ровно, без нажима, но от этого ещё отчётливее.

— У меня есть вопрос.

В ряду кто-то невольно сдвинулся, стулья тихо скрипнули. Петров застыл, пальцы у него сжались на краю папки.

— Говорите, Ларин, — сказал он, чуть наклонив голову.

Демьян придвинул к себе папку и раскрыл таблицу. Свежая типографская краска пахнула прямо в лицо, резкая, едва сладковатая.

— Вы уверены, что это пневмония?

Петров медленно поднял голову, будто звук голоса резанул его изнутри. Несколько офицеров переглянулись, но никто не вмешался.

— А вы, Ларин, сомневаетесь? — произнёс он тоном, как будто спрашивал не мнение, а само право Ларина говорить.

— Да, — ответил Демьян спокойно, почти ровно. — У всех заболевших одна и та же картина. Лихорадка выше тридцати девяти, провал на второй день, сухой кашель без мокроты, потом дыхательный дистресс. Умерший — сорок восемь часов от появления первых симптомов. Это не похоже на обычную пневмонию. Я считаю, что мы имеем дело с вирусом.

Где-то справа раздалось короткое хмыканье, грубое, будто отмахивались от мухи. В дальнем углу Волков поднял взгляд от блокнота — глаза у него были пустые, серые, как бумага, и ничего не отражали.

Петров откинулся на спинку стула. Его лицо чуть провисло, как будто он заранее устал от разговора.

— Вирус, значит. Какой именно, доктор Ларин? Вы тут у нас теперь вирусолог?

— Нет, — Демьян задержал дыхание и только потом продолжил. — Но я работал с подобными случаями. И я предлагаю немедленно ввести карантин по всей роте.

Повисла очень плотная пауза. Кто-то перестал дышать так явно, что стало слышно электрическое жужжание лампы.

— Карантин? — повторил Петров, словно пробуя слово на вкус.

— Да. Изоляция заболевших. Дезинфекция казарм. Ограничение всех перемещений. Минимум на пять дней. Пока не поймём, откуда это идёт.

Петров слегка подался вперёд, локти лёгли на стол, пальцы сцепились.

— Простите, Ларин, но вы вообще понимаете, где находитесь? Это армия. Тут никто не бегает по стенам с пробирками. И лаборатория имени Мечникова у нас за углом не стоит.

— Я не говорю о пробирках. И не фантазирую. Если это вирус — вы рискуете получить вспышку на весь гарнизон. У нас почти двадцать случаев. Через неделю будет сотня. А если он начнёт менять форму…

— Менять форму, — перебил Петров, — прекрасно. Может, он ещё по радио передаётся? Или по телефонной линии?

— Это не повод для шуток, — сказал Демьян тихо, но голос прозвучал резче, чем он хотел.

— Зато повод для глупостей, — резко бросил Петров. — Вам кто вообще дал полномочия разгонять тут панику?

— Я врач. И я вижу симптомы.

Перо в руке Волкова скользнуло по бумаге — он что-то записал, не поднимая глаз, будто делал пометки о погоде, а не о возможной эпидемии.

Петров выгнул бровь, его тон стал ледяным:

— Хоть кто. У нас есть инструкция. Утверждённая Главкомом. Любые предложения, не согласованные через управление, считаются самоуправством. Особенно если это касается… карантина. Вы вообще понимаете, что такое карантин на военном объекте?

— Знаю.

— Знаете? — в голосе Петрова появилась стальная вибрация. — Тогда вы должны понимать и другое: любое ограничение передвижения — это чрезвычайное положение. Это доклад в Москву. Это начнутся вопросы. Шум. Нервозность среди личного состава. И знайте: это будет выглядеть как провокация.

— Лучше провокация, чем эпидемия, — сказал Демьян.

Слова скользнули по комнате, как холодная вода. Один из офицеров застыл, держа стакан в руке, и пальцы у него побелели от напряжения.

— Повторите, — тихо сказал Петров, словно слова Ларина не уложились у него в голове. Не просьба — требование.

Демьян поднял глаза, и голос у него звучал твёрже, чем он ожидал от самого себя.

— Лучше паника сейчас, чем потом — десятки трупов.

По комнате прошёл едва заметный шорох. Волков медленно поднялся из своего угла, словно отделился от стены. Он шагнул к столу, ступая так, будто каждое движение взвешивал. Лицо у него оставалось без эмоций, строгое, гладкое, как лист стекла.

— Доктор Ларин, — произнёс он спокойным, ровным голосом. — Откуда у вас такая уверенность?

Демьян почувствовал, как перехватывает дыхание. Мгновение он молчал, подбирая слова, а внутри, вспыхнув, рванулась мысль:

«Скажи. Скажи, что это было в двадцать пятом. Что ты видел штамм, от которого целые госпитали захлёбывались за трое суток. Скажи про Сингапур, про Хьюстон, про Варшаву. Что тогда тоже смеялись. Что запах такой же — горячий, сладковатый, как перегретая кровь».

Но сказать такое здесь значило выдать себя.