Чтение онлайн

Владимир повернул голову медленно, с усилием. Глаза были мутными, уставшими, но внимательными — такими смотрят не на сына, а на отражение самого себя, много лет назад. Он долго всматривался в Братислава, будто искал в его лице черты того юноши, которым когда-то был сам: тот же прищур, та же жёсткость в линии рта, та же решимость, в которой уже нет сомнений.

— Ты это решил? — спросил он негромко.

— Не я, — резко ответил Братислав. В голосе прозвучала сталь. — Мир решил. Ты сам так делал. Ты сам вырезал братьев. Ты сам учил нас, что власть берут так, как ты взял.

Он наконец посмотрел на отца прямо, без вызова, но и без просьбы.

— Ты не говорил нам сказок. Ты показывал. Кровью показывал. И мы смотрели.

Владимир кивнул — едва заметно, почти неуловимо.

— Да, — сказал он. — Учил.

В этом слове не было оправдания. И не было раскаяния. Только признание факта, как признают погоду или старость.

— Значит, — Братислав снова сел, опёрся локтями о колени, сцепил руки, — я сделаю то, что мне нужно. Я уберу их. Всех, кто полезет. Твоим способом.

Тишина опустилась на покои тяжёлым покрывалом. За окном шуршала листва, ветер тронул занавеску, но в комнате было неподвижно, как в склепе.

Владимир медленно провёл большим пальцем по медному кольцу. Металл был тёплым, почти живым. Он не смотрел на сына — взгляд ушёл внутрь, туда, где стоял лес, дуб, смех, где ещё не было крови, братских ям и колов.

Пальцы сжались сильнее.

Он молчал.

И в этом молчании было всё: согласие, вина, усталость и понимание, что колесо уже катится, и остановить его нельзя — можно только смотреть, как оно давит тех, кто стоит на пути.

— Если ты так сделаешь… — Владимир сглотнул, дыхание на миг сбилось, будто слова застряли где-то в груди, — я не буду тебя осуждать.

Он сказал это не сразу, не на одном дыхании — между словами пролегла пауза, тяжёлая, как шаг по тонкому льду. Казалось, ещё чуть-чуть — и он не решится договорить.

Братислав моргнул. Один раз. Второй. Взгляд его на мгновение потерял жёсткость, будто он услышал не то, что ожидал, и не успел сразу надеть привычную броню.

— Серьёзно? — спросил он осторожно, почти недоверчиво.

— Серьёзно, — подтвердил Владимир.

— Даже… — Братислав запнулся, подбородок дёрнулся, — даже если я уберу твоих любимчиков?

Владимир едва заметно качнул головой.

— У меня нет любимчиков, — сказал он негромко, с той особой ясностью, которая приходит только к тем, кому уже нечего защищать. — У меня… был один любимый человек. Только один. И только один сын… от него.

Слова повисли в воздухе, будто кто-то внезапно погасил звук в мире, оставив только дыхание и биение сердец.

Братислав выпрямился. Медленно. Как человек, которому вдруг стало тесно сидеть.

— То есть… — он сглотнул, — ты… сейчас про кого?

Владимир посмотрел на него прямо. Впервые за весь разговор — без тумана, без ухода в сторону, без тени.

— Про тебя.

Тишина стала почти осязаемой. Она давила на стены, на потолок, на грудь, заставляя дышать осторожно, неглубоко, словно любое движение могло её разрушить.

— Подожди, — Братислав поднял ладонь, словно хотел остановить не отца, а саму реальность. — Стоп. Ты хочешь сказать, что… что я… — он замолчал, подыскивая слово, которого, кажется, никогда не было в его жизни, — желанный? Ты меня хотел?

Владимир кивнул. Медленно. Уверенно.

— Хотел, — сказал он. — Не для бояр. Не для народа. Не для мира. А для себя. Для той женщины.

Пальцы его сжались на медном кольце, и металл тихо скрипнул под нажимом.

— Она хотела тебя, — продолжил он, голос стал тише, глубже. — И я хотел. Без расчёта. Без игры. Без того, как потом всё стало. Просто хотел.

Братислав смотрел на него долго. Очень долго. Взгляд был тяжёлым, неподвижным, как у человека, которому вдруг открыли дверь в комнату, о существовании которой он даже не догадывался.

И на одну короткую, почти неуловимую секунду его лицо изменилось. С него исчезла маска будущего князя, жёсткого наследника, человека, который уже всё решил. Перед Владимиром стоял мальчишка — растерянный, ошеломлённый, впервые услышавший, что его не просто допустили в этот мир, а ждали. Что он не ошибка, не побочный результат, не тень чужой воли.

Эта секунда прошла быстро. Но она была настоящей.

— А почему ты… никогда не говорил? — голос Братислава был почти детским, хриплым, будто он только сейчас понял, чего ему всю жизнь не хватало.

— Потому что боялся, — выдохнул Владимир, и слова текли тяжело, но спокойно, — что ты будешь жить ей. Что будешь искать её там, где её уже нет. Боялся, что будешь не собой, а её тенью.

Он улыбнулся едва заметно, губы дрогнули в кривой, почти мальчишеской улыбке.

— И потому что… мужчины не говорят такие вещи. Глупость это. Нас так учили.

— Не глупость, — буркнул Братислав, и голос на миг стал упрямым, как в детстве. — Поздно только.

— Всю жизнь поздно, — прошептал Владимир, словно повторяя заклинание. — Я поздно родился. Поздно полюбил. Поздно выжил. Поздно стал человеком. И вот… поздно умираю.

Братислав отвёл взгляд, стиснул губы. Плечи сжались, но в них было больше боли, чем гнева.

— Отец… — выдохнул он, тянулся к чему-то, что не умел просить.

— Что? — Владимир открыл глаза, и в них был покой, которого раньше никогда не было.

— Она… правда тебя любила?

Владимир кивнул чуть заметно.

— Да, — тихо сказал он. — И тебя тоже любила. Ты был маленький… и думал, что она тебя бросает, когда уходила в лес. А она… возвращалась ради тебя. Ты был ей как свет. Даже когда болела, она боялась за тебя. Боялась, что останешься один.

Он прикрыл глаза, на веках дрожала тонкая морщинка — усталость прожитых лет, усталость, что теперь была легче.

— Ты был для неё всем. Не только сыном — солнцем в избе, теплом в стылом доме. Даже когда ей было плохо, она жила только ради тебя.

— Я и остался один, — прошептал Братислав, голос дрогнул, будто в нём проснулась детская обида.

— Нет, — еле слышно прошептал Владимир, сжимая его ладонь, — теперь у тебя есть власть. А власть… она хуже одиночества. Но и не лучше.