Чтение онлайн

– Я их не убиваю, но возвращаю обществу. Я тут обдумал шикарную превентивно-воспитательную систему. Конспект дать?

– Вылезай из подворотни.

Я наклонился и в последний раз попытался поднять смятый листик.

– Брось ты эту бумажку.

– Это не бумажка.

– А что же еще?

– Это… это выпало из ее сумочки, когда ее убивали. Это моей жены, а не просто какая-то бумажка.

Ангел молчал.

Я поднялся и вышел из подворотни на улицу.

– Ты хотел говорить. Ну что же, давай говорить.

Мы медленно шли вдоль обшарпанных домов. Он все никак не мог начать. Я не подгонял, времени у меня было навалом. Мне просто приятно было идти вот так.

– Ты не можешь сидеть в той подворотне.

– Почему не могу?

– Ну, просто не можешь. Тебе уже пора, старик. Поверь мне, уже и вправду пора.

– Почему?

– Потому что у всего имеется свое начало и свой конец. И не спрашивай без конца "почему".

– Но… почему, собственно? – спросил я без какой-либо задней мысли. – Почему бы мне и не спросить?

– Потому что ответа и так не будет. Что ты хочешь здесь открыть? Тебе любо­пытно, почему мир жестокий? Тебе хотелось знать, зачем все это и к чему идет? Ищешь цель и смысл жизни? – подкалывал он, никогда в своей жизни не слышал я, чтобы кто-ни­будь подкалывал так печально. Что ни говори, этот ангел вовсе не был плохим человеком. И все равно, как он одевается.

– Оставь это, - сказал он. – Или ты мазохист? Зачем ты сидишь в этой подворотне? Заверши то, что должно было закончиться уже давно.

– Как давно?

– Очень давно. Здесь время в часах не считается; в этой подворотне ты просидел больше, чем прожил.

– Тридцать лет?

– Здесь время в часах не считается, - повторил он. – Но тебе нужно какое-то срав­нение, тебе это важно?

– Да. Прошло тридцать лет?

– Больше. Значительно больше.

– Я остаюсь. Никуда отсюда я не пойду. Буду словно чертовы угрызения совести. Оккупационная забастовка. "Солидарность". Лех Валенса и пенополистирол, врубаешься? Я разрушу всю эту вражескую систему. "Дал пример нам Бонапарте, как бить в бара­баны…"

– "Как не слушать маму". Слушай, хватит из себя идиота строить. И перестань пиз­деть, что станешь разрушать, какую еще систему?

– Не знаю. Что у вас тут имеется.

– Да что ты, псякрев, и вправду опупел? – Боже, наконец-то я его достал. – На вот, парень, стукни себе по башке! Потому что битой тебя мало приласкали. Оскорбился, по­нимаешь, коньки отбросил и обиделся! Никто больше не умирал, он один! Думал, что бу­дешь там жить вечно? Вечно, это ты можешь лишь теперь, достаточно, если пойдешь со мной. Хотя, ладно, сиди тут, по сути, устроить можно. И не такие вещи уже устраивали. Уважаемый желает, чтобы специально для него создали чистилище? – ангел развел ру­ками. – А почему бы и нет? Все в порядке, мужик, ты остаешься.

Он похлопал меня по спине и пошел. Честное слово, с характером тип.

А мне было и неприятно, и кисло.

* * * Во всей Лодзи был один только я. Время остановилось на одиннадцати вечера. На улицах стояли какие-то машины, но пустые, как будто хозяева из них испарились. Пустой трамвай с табличкой "В депо". Пустые такси на стоянках; пустые ночные магазины – без пьяниц и продавщиц; пустые ночные клубы – без посетителей и без персонала. Пустые больницы, пустые квартиры, даже вытрезвитель, и тот пустой. Весь город для меня, для одного меня.

Меня манили пустые церкви.

Когда я был маленьким, то посещал уроки закона божьего. Потом Господь Бог как-то выветрился из моей головы. Мне хотелось видеть в нем могучую, великолепную силу; или же существо, какое-то невообразимое создание, бесконечную тайну – а вместо этого в храмах мне предлагали странный и совершенно не смешной цирк. Смесь ярмарки с балом-маскарадом. Неужто Бог должен был быть соразмерен этому балагану? Катастрофа! Ведь там были вонючие дымы, пускаемые странно одетыми типами, совершенно неправдопо­добные хоральные вопли, издаваемые людьми, у которых не было ни голоса, ни слуха… китч, дешевка… а, все. Одного только Бога я не мог там найти. Не было Его в той толпе, затверженно бубнящей избитые формулы, не было Его в жестяной коробке табернакулума – честное слово, что не сидел Он и в кубке, накрытом блестящей крышкой. Вот была бы потеха, если бы он там сидел.

Но воспоминание о давнем своем представлении о Нем я нашел в пустом, тихом, холодном костеле Святой Анны. Его я не видел, только Он там был. Впрочем, он присут­ствовал во всем городе, пустом городе, отданном только мне. Может быть, только лишь затем, чтобы я нашел Бога? В конце концов, для меня построили чистилище на одну душу, так или нет?

Я чувствовал Бога и не верил в Бога, впрочем, точно так же, как и при жизни. Ши­зофреническое раздвоение… но, может, вовсе и не шизофреническое.

Я вышел из костела и направился в свою подворотню. Приличный шмат дороги. Но прогулки я любил всегда.

Она тоже их любила. Прогулки.

Мы любили ходить вместе и болтать.

И на каждом шагу в мой фильм врезались отдельные кадры – из како-то операци­онной. Что это, черт подери, могло значить? Асептическая белизна, теплая зелень однора­зовых халатов и хирургических масок, какая-то охуительная лампа… Я готов был мо­литься, чтобы иметь нормальную, столь чертовски нормальную смерть на операционном столе. Чтобы наконец-то был конец, и мое небытие, черная дыра, беспамятство. А, все это не стоит и сломанной копейки… Мне хотелось помолиться Богу, чтобы Его не было.

Никогда до сих пор я не был убитым. А может – может именно так оно и выгля­дело? Ни бога, ни пустоты, а только какие-то безлюдные города, брошенные машины и жилища…

Ясный перец, было понятно, как хотелось мне отбросить копыта под ножом хи­рурга. Чтобы, наконец-то, погас этот чертов свет, чтобы фильмы уже не мешались.

Я мучился, как непрощенный грешник. Как некто, кто уже никогда не вернется до­мой.

Потому-то я и вернулся в свою подворотню. Вернулся, потому что кто-то меня ждал.

Даже если там никого и не было.

* * * Урчание автомобильного двигателя выманило меня наружу. Я же знал каждую трес­нувшую плиту на тротуаре возле своего дома.

– А вы чудесно выглядите, - сказал я. – Честное слово, ваш сотрудник не врал. Вы и вправду совершенно не инфантильны.

"Вольво" (только не новейшая модель, а та, что была чуточку раньше) содержался весьма даже пристойно. Но без фанатизма – на дверце со стороны водителя можно было видеть небольшую царапину, да еще пригодились бы новые шины. Хозяин машины – се­доватый, с бородкой, такой вроде бы Шон Коннери – носил неплохой даже костюмчик, но (на мой глаз), сшитый не по мерке. Его купили хорошем, дорогом магазине, но и все. Воз­можно, что сигара была несколько экстравагантной – как-то мне никогда не приходило в голову, будто бы Бог может любить сигары. Но почему бы и нет? Неужто он мог умереть от нее, получив раковую опухоль? Вредить себе, это грех – вот только что могло повре­дить Ему?