Чтение онлайн

Мне это казалось идеалом жизни. Как-то раз, когда мы с ним закусывали днем, он вдруг сказал:

— Если люди перестанут смеяться, им останется только умереть.

— Йозеф, — сказал я в трубку, — это Роберт. Я сейчас в «Сент-Амбросии». Ты мне нужен.

Капано расхохотался. У него был заразительный смех.

— Повторяю: я в «Сент-Амбросии», с женщиной. Мне нужен длинный лимузин для поездки в Атлантик-Сити.

— Как, опять? — воскликнул он.

— Послушай, — сказал я, — водитель должен притвориться, что он мой личный шофер, понимаешь? Что он мой постоянный личный шофер.

Капано захохотал еще громче.

— Я эту женщину знаю?

— Нет, ты ее никогда не видел. Я сам с ней едва знаком, я даже не знаю ее фамилии.

— В таком случае будет лучше, если и она не узнает моей настоящей фамилии, — сказал Йозеф Капано. — Как, по-твоему, меня должны звать?

Тут я сам рассмеялся. Смешно, что кто-то спрашивает меня, как его следует называть.

— Михаэл Баумгольд, — на ходу придумал я.

Обычно я даю всем очень удачные имена.

— Михаэл Баумгольд, — повторил Капано, — что ж, подходящее имя для личного секретаря. Будем говорить между собой только по-английски.

Родившийся в Антверпене, Капано приобрел там дурную славу, в результате ему пришлось скрываться в Нью-Йорке. Теперь он изо всех сил старался создать себе дурную славу в Нью-Йорке тоже. Некоторые люди словно видят в этом свою жизненную задачу — повсюду создавать себе дурную славу.

— Вот еще что, — сказал я, — если это мой личный шофер, то я, конечно, знаю, как его зовут. Но как я на самом деле узнаю его имя?

— Напишу его тебе на листочке бумаги, — пообещал Капано. — Буду у тебя через час.

— Только, пожалуйста, не присылай мне мерзкий обшарпанный лимузин, пришли мне новый.

— Роберт, — возмутился Капано, — разве я когда-нибудь присылал тебе мерзкий обшарпанный лимузин?

— Нет, — согласился я.

Перед моим внутренним взором проехали все лимузины, которые в течение всех этих лет присылал мне Капано, — это было похоже на погребальную процессию крупного мафиози.

— Ну тогда зачем меня оскорблять?!

— И еще захвати с собой пару сигар.

— А это еще для чего?

— Кто знает, может, она любит сигары? Есть женщины, которым среди ночи вдруг захочется выкурить сигару. Мне надо быть во всеоружии.

— Пожалуйста.

— И еще на всякий случай захвати «резинки» и всякое такое прочее, что, по твоему мнению, может понадобиться.

Капано порой ходил за покупками и для меня. Я знал, что апельсины стоимостью два доллара за килограмм он вносил в счет по восемь. Но я смотрел на это сквозь пальцы, потому что он часто меня смешил. Люди, которые умеют нас рассмешить, — большая редкость. Кроме того, я не придавал большого значения тому, сколько я трачу денег, ведь они всегда ко мне возвращались. Если не завтра, то послезавтра, если не послезавтра, то через неделю. Так было всегда, и лишь в последние полтора года положение дел почти незаметно изменилось.

Когда я выходил из комнаты, бухгалтер не поднял глаз и не оглянулся. Карандаш по-прежнему дрожал в его руке. Я вернулся за столик.

— Через час за нами заедет шофер.

— А что, у тебя собственный шофер? — удивилась Ребекка.

— Конечно, — ответил я. — А как же жить без шофера?

— Скажи, тебе понравилась статуэтка?

— Я ее еще не распаковал, поставил ее дома возле открытого камина. Твоя подруга из-за этого не расстроилась бы?

Она отрицательно покачала головой.

— Когда моя мама в последний раз видела тебя по телевизору, ей показалась, что ты очень бледный. «Правильный ли образ жизни он ведет?» — подумала она.

— Кто так подумал, твоя мама?

— Когда она узнала, что я собираюсь тебя навестить, она сказала: «Захвати это для него».

Ребекка достала какую-то коробочку и подпихнула ее ко мне. Коробочка была небрежно завернута в подарочную рождественскую бумагу.

— Как мило, — сказал я, разворачивая бумагу.

Это были таблетки, на их упаковке значилось:

«Укрепление зимнего иммунитета. Витамины и минералы. 100 штук драже».

— Как мило со стороны твоей мамы, — сказал я. — А она сама принимает много таблеток?

— Очень много, кроме того, она хочет отправить меня на иглоукалывание.

— Для чего это?

— Чтобы помочь мне бросить курить. Сама дымит как печная труба, побывала уже у шести специалистов по иглоукалыванию, а теперь хочет направить к ним и меня.

— Ты часто общаешься со своей мамой?

— Встречаемся три раза в год — чем реже, тем лучше. Правда, она отдала мне свой старый плащ.

Я прочитал аннотацию витаминов для укрепления иммунитета в зимний период. «Вы будете здоровы и полны энергии целый год».

— Скажи от меня спасибо своей маме, — попросил я, но Ребекка ничего не ответила.

И снова я подумал о «Бесплодных» и еще о сидевшей напротив меня молчаливой женщине, о лотерейных билетах и о ремне из крокодиловой кожи, который прослужил бы мне до самой смерти.

— А ты, вообще, не бесплодна? — спросил я.

Такие вопросы нужно задавать как можно спокойней, как будто спрашиваешь: «Не знаете случайно, который час?» Вопрос должен ошарашивать собеседника и в то же время вызывать удивление: «И почему это раньше никто меня об этом не спрашивал?» — что-то вроде того. Для такого вопроса нужен само собой разумеющийся тон. Общение со мной строится на неопределенности. Словно торгуешься о чемодане, не зная, что в нем находится.

— Я бесплодна? Ну уж нет! — взвилась она. — Я сделала несколько абортов. Это самое лучшее доказательство, что я не бесплодна.

— Ага, отлично! — услышал я свой собственный голос.

* * *

В «Сент-Амбросии» народу оставалось все меньше и меньше. Нас бы тоже с удовольствием проводили, но мне нужно было дождаться Капано и мой лимузин.

— А почему у тебя было так много абортов? — поинтересовался я.

— Я небрежна.

— С мужчинами?

— Нет, с таблетками.

— Ах, ну да, конечно, я не понял.

Я сунул в рот оставшуюся шоколадку.

— А ты небрежен во всем?

В чем я был небрежен? В отношениях с людьми, еще, возможно, в отношениях с жизнью, моя жизнь — словно комната, которую я прибрал наспех, спустя рукава.

Я представил, что мне в будущем часто придется смотреть на эти руки-лопаты, даже когда они состарятся и станут еще уродливей; и в конце концов мне все же придется что-то о них сказать. Я был в здравом уме и твердой памяти, я полностью отдавал себе отчет в происходящем и очень хорошо знал, что важно, а что нет. Некрасивые руки — это важно.