Фарфоровый зверек. Повести и рассказы
Шрифт:
Семен Семенович похоронил Клару. Квартира ее пропала, а оставшееся имущество пошло с молотка в пользу казны.
Пустоту, образовавшуюся в душе, хотелось чем-то забить: включить радио, телевизор, напиться или хотя бы набить живот до отказа. Семен Семенович выбрал последнее, но от обжорства облегчения не испытал. Даже мысли о Боге не успокоили его.
«Кто остался у меня в жизни?» – спросил он себя, – «Лерочка, Альберт, Эльвира Григорьевна – и все. Хотя не так уж и мало». Он почему-то забыл вспомнить про Сенечку.
Ах да, Сенечка, Лерочкин сыночек! А у Сенечки самого вот-вот народится сыночек! Так радостно и спокойно сделалось на душе, но вдруг снова кольнула мысль: «У Сенечки будет сын? Боже, как стремительно пролетела жизнь! Тот мальчик, что когда-то остановил на лестнице и попросил: «Дядя, нажмите мне звоночек, а то не дотянуться», – тот самый мальчик идет теперь по улице, толкая коляску перед собой, и смотрит на тебя сверху вниз…»
Семен Семенович ужаснулся: «Господи, как не хочется умирать! Как не хочется умирать…»
18.
В канун своего пятидесятилетия Альберт Иванович сказал:
«Я пришел к выводу, Семен, что в тебе пропадает артист. Да, ты прирожденный артист на характерные роли, и меня посетила одна интересная мысль…»
Семен Семенович обомлел:
«Почему же тогда меня не приняли в институт?!»
«Это особый разговор», – продолжал развивать свою мысль Альберт Иванович, – «Л-ский красавцев и красавиц искал. Между прочим, ему это дорого стоило, его в буржуазности обвинили, и на этом он заработал свой первый инфаркт. Я рассуждаю по-другому: в театре должно быть все как в жизни, в жизни уроды – и у нас уроды. Кстати, Стрепетова тоже была некрасивая», – добавил он, поглядев на Семен Семеновича, и тот не знал, как ему реагировать – то ли обидеться на Альберта, то ли нет. На всякий случай он решил не обижаться.
«Ты понял, к чему я клоню?» – спросил Альберт Иванович.
«Н-нет…»
«Я хочу, чтобы ты сыграл у меня в спектакле!»
У Альберта Ивановича, теперь уже профессора, был свой театрик, в котором он значился режиссером и худруком. Труппу составляли его студенты. Театрик назывался «Лаборатория в подвале», и он действительно помещался в подвале, с огромным трудом отвоеванном у детского клуба «Рыцари без страха и упрека». Правда бывшие «рыцари» продолжали тяжбу в суде и регулярно били в подвале стекла, но какая же это мелочь в сравнении со счастьем иметь свой собственный театр!
Альберт Иванович придерживался самых модных и прогрессивных тенденций в искусстве, решительно порвав с партией, он встал на демократическую платформу. В репертуаре его «Лаборатории» стояли две пьесы, рисующие сталинский режим, и готовилась еще одна. Остальной же репертуар состоял из традиционных авторов русской сцены: Ионеско, Олби, Мрожека и т.д. Теперь же Альберт Иванович, следуя новым веяниям, решил обратиться к Островскому.
Придя в очередной раз на репетицию, Альберт Иванович пересказал студентам содержание пьесы «Таланты и поклонники».
«У провинциальной артистки Саши Негиной подходит к концу ангажемент, и ей необходим шумный бенефис, успех которого зависит от местных богатых театралов – поклонников. Негина хороша собой, поэтому поклонники стремятся превратить ее в «камелию», а из ее дома сделать притон, как это было принято в их среде. Но Саша Негина чиста и горда, она отвергает посягательства поклонников. К тому же она влюблена в школьного учителя Мелузова и собирается выйти за него замуж. Против Негиной зреет заговор, поклонники в отместку за неуступчивость хотят сорвать ее бенефис, тем самым лишив ее средств к существованию и ангажемента на следующий сезон. Но в это время в городке появляется сказочно богатый и очень обходительный помещик Великатов, который выручает Негину, затратив на ее бенефис большую денежную сумму. А потом он предлагает Саше Негиной богатое содержание, имение с павлинами и блестящие контракты в лучших театрах провинции, а в перспективе даже столичную сцену. В Негиной сталкиваются любовь к Мелузову с желанием играть на сцене и иметь шумный успех, и она идет на компромисс, выбирая сцену и Великатова. На вокзале она трогательно прощается с учителем Мелузовым, просит ее простить, но ничего ему не объясняет, а просто садится в «семейный вагон», который явно ей не по средствам, и уезжает. Лишь в самый последний момент, когда Саша уже скрылась в вагоне, Мелузову становится ясно, что едет она вместе с Великатовым. Поезд трогается, и Мелузову ничего не остается, как произнести полный горечи монолог», – так Альберт Иванович пересказал этот сюжет своим актерам, которые обычно не успевают прочесть пьесу к первой репетиции, а еще он добавил: «Это будет наш звездный час!»
Александр Островский очень трепетно относился к своей героине – Негиной. Он наделил ее тонкой чувствительной душой, но тем не менее ее поступок обычно трактуют на театре как непристойный. Говорят, что Саша Негина пошла традиционным для женщины путем, т.е. стала содержанкой. Альберт Иванович и выбрал именно эту банальную трактовку, тем более, что ничего другого актриса, предназначавшаяся на заглавную роль, не смогла бы сыграть.
Что касается Мелузова, то его представляют либо красавцем, не влюбиться в которого невозможно, либо замухрышкой и слабаком, с которым только и возможны что охи-вздохи да платоническая любовь. В театре разумеется нашелся красивый парень, что и определило трактовку. А в остальном Альберт Иванович ничего нового не придумал: Негину он заставил спеть эстрадные куплеты, сопроводив их опереточной подтанцовкой, поубавил «лишнего тексту», а в освободившиеся пустоты ввел хор цыган: «Как дела, ромалы?» – «Да ничего, чавалы!»
В общем делали что надо, а получилось как всегда. По сцене с визгом бегали артисточки в неглиже, «поклонники» щипали их за разные места, Мелузов надел свитер и джинсы и тут же осовременился, а его песня под гитару должна была по всеобщему мнению произвести фурор. Все это Альберт Иванович сделал идя навстречу искушенной и образованной публике, которая к другому не привыкла и просто бы не поняла.
Альберту Ивановичу не хватало только одной маленькой гениальной детали – в спектакле был необходим кусок махрового реализма. Среди поклонников Негиной, тощих и вертлявых студентов, должен был появиться очень толстый настоящий купец – эту роль Альберт и предназначил нашему Семен Семеновичу.
Выслушав замысел Альберта, Семен Семенович обомлел, расчувствовался и не долго раздумывая сказал: «Я согласен!»
19.
«Боже, что я наделал!» – воскликнул Семен Семенович, придя домой, – «Воистину правильно говорится: седина в голову – бес в ребро!!» Однако он не позвонил Альберту и не отказался, хотя было еще не поздно, а вместо этого стал раздумывать, как бы поэффектнее выглядеть на сцене. Первым делом он выгладил свои брюки, потом достал из шкафа шикарный свитер из ангоры – подарок покойной Клары. Но и это не все, он вытащил на свет пропахший нафталином черный костюм, приобретенный по случаю женитьбы на Зиночке, примерил его и убедился, что штаны на нем даже приблизительно не сходятся. Тогда он упрятал его обратно в чемодан за тумбочкой у изголовья кровати, где костюм вечно хранился, как у французской дамочки вечно хранится флердоранж, отправился в универмаг и прикупил себе отличную финскую тройку и шикарный галстук с искрой – «огни Парижа». Экипировавшись подобный образом он присел, призадумался и загадал про себя:
«Если хоть что-нибудь выйдет из этой затеи, брошу к чертовой матери рыбный магазин!»
На репетициях Семен Семенович смотрелся нелепо среди студентов. Но в этом и заключался гениальный замысел Альберта. Семен Семенович стеснялся и от неловкости то начинал беспричинно хохотать, то отпускал нелепые шуточки в свой адрес, и вот уже молодежь сочла его веселым, остроумным и очень полюбила.
Спектакль был на мази, актеры не без усилий выучили роли и вызубрили куплеты так, что они отлетали от зубов. Роль у Семен Семеновича была совсем скромная, «без ниточки», как в старину актеры говорили про маленькие роли, текст которых умещался на одном листке, и даже не просто без ниточки, но и совсем без слов: Семен Семенович должен был несколько раз выходить в массовке. Правда Альберт Иванович поставил его на первый план и велел высвечивать прожектором.
И вдруг, когда выпуск спектакля был уже на носу, Семен Семенович впал в сомнения и впал в истерику: «Нет, нет, не выйду я на сцену – боюсь – провалюсь!» Альберт с трудом уговорил его не подвести и не разрушить гениального замысла. Семен Семенович поверил, что без него никак не обойтись, выпил флакон валерьянки, собрал свою волю в кулак.
И вот наступила премьера. В маленький подвальчик набилось столько народу, что негде было плюнуть, и многие сидели на полу в проходах. Явились родственники исполнителей, приехали маститые критики(многих из которых я узнал в лицо), пришел в полном составе рыбный магазин. Семен Семенович направо и налево раздавал контрамарки. Пришла даже Эльвира Григорьевна, но только она от контрамарки отказалась, заранее купила себе билет и сидела отдельно от всех в первом ряду. По случаю премьеры Эльвира Григорьевна надела свои бриллианты.