Чтение онлайн

В тихие, менее жаркие предвечерние часы вокруг еще много птичьего пения. От скал и каменистых осыпей раздается залихватский разбойничий посвист большого скалистого поползня. Эта деловитая птичка, шустро снующая между скал и строя­щая удивительные (как из цемента) гнезда, напоминающие конусовидные бункера, постоянно поддерживает меня своим оптимизмом.

У самой вершины Казан–Гау, на приметном камне–присаде, распевает синий ка­менный дрозд. Он действительно си­ний, и его классическая мелодичная песня зву­чит просто роскошно, когда, взлетая на несколько метров, он зависает в воз­духе на пару секунд почти по–жавороночьи, а потом с песней же спускается на прежнее ме­сто.

На опустыненных открытых склонах, ниже в долине, повсеместно слышны поющие самцы желчной овсянки - желтые, как лимоны, с морковно–красной головой; песня у них попроще и по эмоциональности не идет в сравнение с дроздиной; поют на ку­стах и на высокой траве, восседая недалеко от своих гнезд с голубоватыми, в бурую крапину, яйцами.

А вот это уже интереснее: от мелкощебнистой осыпи южных отрогов горы раздает­ся очень необычная песня - звонкое жужжание короткопалого воробья. Через мину­ту со склона слышны уже три самца; распевают себе на камнях и жиденьких кусти­ках, вполне мирно соседствуя друг с другом. Являясь здесь самым невзрачным ви­дом (маленький, серенький, без особых примет), он одновременно и один из самых интересных: встречается реже многих других воробьиных птиц, имеет очень не­большой ареал и изучен еще далеко не полно (кстати, и не воробей вовсе, а отдель­ный обособленный род).

Снизу, от деревьев у Чандыра, парадоксально напоминая Подмосковье или Тару­су, доносится пение южного соловья - он явно тяготеет к древесной растительности. Там же, на сухой верхушке дерева, пронзительно крича и трепеща в пти­чьем экстазе сине–зелеными крыльями, спариваются сизоворонки («сиворакушки» - как их За­рудный называет); так и надо - весна. Из-за склонов ближайших адыров доносится озабоченное квохтанье невидимых мне кекликов - разбира­ются там со своими кури­ными делами.

Вдоль горизонта на востоке, от Ирана в нашу сторону, перелетает, паря плавными кругами, как всегда невозмутимый, черный гриф (странно, конвекции-то уже почти нет). Вдоль склонов Казан–Гау в неторопливом охотничьем полете низко над скала­ми скользит бородач, неизменно привлекающий внимание своей редкостью и экзоти­ческой трансцендентной внешностью (под клювом у него действительно торчит ме­фистофельская бородка из черных перьев). Особая птица, ох, особая; все в ней осо­бо: весь облик, все поведение, то, что охотится активно на малой высоте; какой он, на фиг, гриф. Впервые вижу здесь экземпляр столь необычной для этих мест окрас­ки: желтый низ и коричневатый верх тела окрашены у него соответственно в грязно–белый и темно–сизый.

В кусте держидерева в двух метрах от меня, почти над ухом, вдруг раздается воз­мущенный пронзительный стрекот: пара скотоцерок неожиданно обнаружила меня на своей территории. На этих маленьких длиннохвостых пустынных птиц, словно мыши хлопотливо снующих под ветвями, невозможно смотреть без умиления».

ЗМЕЕЯД

Вдруг уви­дели они огром­ную пти­цу, обессилевш­ую от ран и истекающ­ую кро­вью. И та пти­ца заговор­ила с ними человеч­ьим голос­ом…

(Хорас­анская сказка)

«26 мая…. Вдоль гряды холмов–адыров озабоченно пролетел куда-то змееяд с заметно растрепанным оперением, - птица явно не в лучшей форме. Этому редко­му хищнику, питающемуся почти исключительно змеями и ящерицами, в эту весну туго: сухой год, змей мало (многие из них ползают как жалкие скелеты, обтянутые ко­жей, - смотреть больно).

Наглядная и печальная иллюстрация всеобщей взаимосвязи всего вокруг: варвар­ская рубка арчевых лесов на склонах и на плато, равно как и уникальных лесных за­рослей в горных ущельях, привела к тому, что влага в почве не задерживается больше, как раньше, когда она сгладила бы засушливый эффект необычно ранней и сухой весны. Травянистые растения уже в мае выглядят выгоревшими, как обычно в сентябре, - нет пищи для грызунов. Нет грызунов - нечем питаться зме­ям. Нет змей - не хватает корма для нормального размножения этих хищных птиц. В глубокой депрессии оказываются все уровни жизни, а причина этому, как бывает все чаще, - венец творения, Homo sapiens - человек разумный.

А ведь змееяд в Красной книге; редкий, во многом особый вид. В предшествующие сезоны я пару раз наблюдал змеея­дов, летящих с наполовину проглоченной и напо­ловину свисающей из клюва змеей, - интересно.

А один раз туркмены принесли в заповедник молодого змееяда, неизвестно как к ним попавшего, которого они пытались кормить хлебом. Он жил после этого у Ильи (одного из сотрудников заповедника), прозвавшего его за доставучесть «Вови­ком» в честь своего сына от первой жены, который «тоже все время орал и действовал на нервы». Вовик съедал в день пятнадцать лягушек (по пять за три раза), самостоя­тельно вылавливая их из таза, зажимая когтистой лапой, расклевывая жертве заты­лок, а потом глотая ее целиком. С удовольствием также глотал и предложенных сер­добольными соседями мы­шей и воробьев. А живя зимой дома, приходил погреться на кухню, садился недалеко от плиты, нахохливался, полупри­крыв глаза, и начинал, на удивление всем, тихонько бормотать и мурлыкать что-то себе под нос, как ма­ленькая певчая птичка…»

В освещенной солнцем скале, которую я периодически просматриваю в бинокль, проходит вертикальная трещина, а в ее основании - большая ниша, занятая сейчас гнездом стервятника. Это африканский вид, доходящий на север до Средней Азии. Сидящая на гнезде взрослая птица периоди­чески поднимается и переступает вну­три.

От долины Чандыра к гнезду летит второй родитель, неся в клюве (чаще хищники носят все в лапах) темный округлый предмет диаметром сантиметров пятнадцать. Очень похоже на черепаху (мелких черепах, как Зарудный пишет, стервятни­ки глота­ют целиком), но рассмотреть наверняка, что же это такое, не удается - вопрос на­всегда остается без ответа.

ГНЕЗДО СТЕРВЯТНИКА

…Когда они подошли поближ­е и падиш­ах разгляд­ел их бо­лее тща­тельно, то пришел в великое изумление…

(Хорас­анская сказка)

«31 мая…. В автопробеге по нижнему Сумбару и Чандыру прошлой весной мы ви­дели с Переваловым и Стасом много интересного. На одной из стоянок Перевалов ублажал техосмотром и без того безотказную Чекараку (свою машину, на ко­торой мы путешествовали той весной); а мы со Стасиком, отправившись в радиал по округе, нашли среди невысоких беле­сых обрывов правобережья Чандыра гнездо стервятни­ка.

В силу полной ненаселенности места оно было настолько легкодоступно, что это прямо настораживало: не верилось, что можно так вот, запросто, добраться до него и рассмотреть в руках все его содержимое.

Два разновозрастных птенца вдвое отличались по размеру: один с дрозда, второй с голубя; оба в белом пуху, совсем цыплята. Прочее содержимое гнезда было весьма необычно: два целых фазаньих яйца; остатки ящериц (агам и желтопу­зиков), змей (кобры и гюрзы), птиц (синий хвост сизоворонки и мягкие перья сыча) и целая, пре­красно сохранившаяся голо­ва молодого камышового кота. Даже без стопроцентной уверенности в том, что эти жертвы были пойманы живыми (а види­мо, так оно и было), такое меню наводило на мысль, что стервятник, среди родственных ему гри­фов Старого Света, питаю­щихся преимущественно падалью, - вид очень особый. Удивляться этому не приходится: уж если они в Африке страусиные яйца камнями разбивают, это о многом говорит.

Само гнездо, кстати, было устроено на подобранном где- то птицами армейском ватнике с желтозвездными металличе­скими пуговицами. Цирк».

11

…На сча­стье, он вспомнил о пере, котор­ое дала ему пти­ца Рух. Он сжег его, и в тот же миг пти­ца Рух предста­ла перед ним.

(Хорас­анская сказка)

…Чув­ствую, что гла­за мои сме­ются от удо­вольствия, что лицо складывае­тся в улыб­ку и что вид мой для постороннего наблю­дателя… становится совсем глупым.

(Н. Л. Зарудн­ый, 1901)

Вспоминая это удивительное гнездо, я наблюдал стервятников, сидящих в расще­лине и, как мне казалось, нежно смот­рящих друг на друга, как вдруг…

Вдруг…

Вдруг!!

После недель, проведенных в Москве за анализом карт, трудно поверить, что это наяву, но я действительно вижу в воз­духе у скал Казан–Гау пару…

Да–да.

Пару ястребиных орлов…

Не стоит недооценивать этого факта и этого момента. Я аж зубами скрипнул. По­явившиеся в поле зрения фасциатусы произвели на меня впечатление разорвавшей­ся бомбы и манны небесной одновременно… И разлилось внутри желанное тепло: «Ведь я же знал!.. Знал!»