Чтение онлайн

«За выкрикивание антифашистских лозунгов перед отелем Клариджа, где в это время находился германский нацист д-р Розенберг, Чарльз Н. был оштрафован на 40 шиллингов. Судья сказал: «Ваше поведение могло оказаться чрезвычайно опасным и повести к беспорядкам» («Дейли телеграф», 13 мая 1933 г.).

«Семь молодых английских фашистов обвинялись в том, что они создали уличный затор, вследствие чего прекратилось движение по Ковентри-стрит и Уордор-стрит. Собралась большая толпа, и фашистов арестовали «больше для их же безопасности». Судья распорядился освободить их» («Ивнинг ньюс», 1 мая 1933 г.).

«После митинга в Ньюкасле одного фашиста арестовали за то, что он «напал на констебля Менджинга и дрался с ним», другого — за то, что он «напал на двух человек в штатском, из которых один спешил на помощь полиции». Тот и другой были приговорены к штрафу в 50 шиллингов» («Манчестер гардиан», 15 мая 1934 г.).

«После митинга в Финсбери-парке молодого человека 21 года обвинили в том, что он кричал «Долой чернорубашечников, голод и войну!» и ударил полисмена, пытавшегося его арестовать. Последнее юноша категорически отрицал. Его присудили к двум неделям тюремного заключения за оскорбление действием и к штрафу в 40 шиллингов за непозволительные слова и поведение» («Дейли геральд», 30 мая 1934 г.).

Еще интереснее поведение полиции. Едва ли кто-нибудь, по опыту знакомый с деятельностью фашистов, станет отрицать, что если столичная и провинциальная полиция и вмешивалась в фашистские демонстрации, то выражалось это вмешательство либо в защите фашистов от разъяренной толпы (доведенной до бешенства эксцессами самих чернорубашечников), либо в аресте контр-демонстрантов, антифашистов. В тех случаях, когда фашистский отряд обороны мог справиться с нарушителями своими силами и с присущей ему жестокостью, полиция обычно сохраняла нейтралитет.

Чем это объясняется? Ведь большинство служащих в полиции, казалось бы, не могло относиться сочувственно к новому политическому движению, прибавившему им столько лишней работы и ответственности и явно следующему по стопам нацистской партии с ее гестапо и частями СС, по отношению к которым простая полиция занимала подчиненное положение.

Прежде всего следует отметить, что рядовой полисмен (а также и большинство высших полицейских чинов, независимо от того, носят они мундир или ходят в штатском) еще менее сознателен политически, чем рядовой обыватель. Это — политический евнух, присягнувший на верность непреходящему государству, защищающий власть, которая определяется не конституцией и сводом законов. В такой стране, как Англия, где власть по традиции ориентируется на правые элементы, левые партии в глазах этой власти неизбежно связываются с понятием крамолы. Вот почему в английской полиции давно укоренилось и до сих пор не исчезло предубеждение против любых левых элементов. Отношение полиции нисколько не изменяется от того, что в ряде случаев действия «крамольных» элементов не противоречат конституции, и от того, что, напротив, Б. С. Ф. как своими программными высказываниями, так и повседневным поведением доказывал свое пренебрежение к конституции и традиционной власти. Но полицейские не читают политической литературы. Зато они знают, что на фашистских митингах развеваются национальные (а не красные) флаги, что по окончании митингов исполняется национальный гимн и что фашистские ораторы с уважением отзываются о монархии и империи.

Наконец, следует помнить о проникновении самих чернорубашечников в ряды полиции [26]

Оглядываясь назад, можно усмотреть невеселый юмор в следующем диалоге между полисменом и судьей на разбирательстве дела демонстранта-антифашиста.

Полисмен: Обвиняемый позволил себе оскорбительные слова и поведение.

Судья: Что он сказал?

Полисмен: Он сказал: «Фашизм означает голод и войну». [27]

При самом снисходительном подходе это можно истолковать так, что данный полисмен страдал повышенной восприимчивостью к оскорблениям.

Из показаний, данных очевидцами событий в Олимпии, мы уже видели, что полиция воздерживалась от вмешательства, даже когда фашистский отряд обороны действовал особенно грубо и жестоко. Протест против такой пассивности был подан начальнику оксфордской полиции после митинга, упомянутого в главе второй. Еще один показательный случай имел место в Некгеме (Лондон) 5 апреля 1936 г. В отчете о фашистском митинге, состоявшемся в этот день в помещении школы Совета Лондонского графства, на Холлидэйл-род, репортер «Ньюс кроникл» писал:

«На моих глазах, в нескольких шагах от меня, произошел один из самых вопиющих по своей грубости инцидентов, какими запятнало себя фашистское движение в Англии. Выступал м-р Клемент Брюнинг. По окончании речи присутствующие, стоя, запели национальный гимн. Двое мужчин в передних рядах остались спокойно сидеть. К ним сейчас же подкрались сзади три чернорубашечника, без предупреждения схватили их и грубейшим образом выкинули из помещения. Одному из них, м-ру С. Г. Силку, достался сильный удар по лицу, и осколки очков вдавились в глаз, из которого брызнула кровь. Во дворе школы в это время находилось несколько полисменов, но они ничего не предприняли, не пытались даже узнать имена замешанных в этом деле чернорубашечников. Протесты, с которыми публика обратилась к полиции в связи с ее бездеятельностью, были оставлены без внимания». (Курсив мой. — Ф. М.)

Время от времени делались попытки оправдать бездеятельность полиции законом о собраниях, по которому организаторам митинга разрешается использовать собственных «распорядителей» для борьбы с нарушением порядка внутри помещения. Но этот аргумент не выдерживает критики. Прежде всего, закон о собраниях не допускает злостных нападений на тех, чьи «нарушения» сводятся к отдельным восклицаниям, затем в законе ясно указано, что, удаляя нарушителей из зала, распорядители могут применять силу лишь постольку, поскольку это необходимо для выполнения данной задачи; и наконец, ни закон о собраниях, и никакой другой закон не допускает насилии, совершаемых фашистами вне помещения, где идет их митинг.

Не трудно заметить, что полиция проявляла достаточно энергии и рвения в тех случаях, когда самих фашистов нужно было защищать от антифашистски настроенной толпы. Приводим несколько примеров, взятых на выдержку из газет за 1933–1934 гг.

В Бедфорде: «Фашистская охрана и полиция общими усилиями восстановили порядок» («Таймс», 10 октября 1933 г.). На фашистском митинге в северном Хаммерсмите: «После прибытия двух полицейских машин с большим отрядом полиции беспорядки были быстро ликвидированы» («Дейли телеграф», 24 апреля 1934 г.). В Гейтсхеде: «После фашистского митинга в здании городского управления десятитысячная толпа была разогнана, а 60 фашистов вернулись в свой штаб, охраняемые конной полицией и патрулем мотоциклистов» («Ньюс кроникл», 15 мая 1934 г.).

На хлебной бирже в Плимуте: «На место прибыли около двадцати полицейских в мундирах и в штатском, с дубинками наготове, и все нарушители удалились. Тем временем подоспели резервы еще из 50 полицейских, и на улице был выставлен кордон, чтобы очистить проход тридцати фашистам. Однако толпа прорвала кордон. Были спешно вызваны еще полицейские, и под их защитой чернорубашечники, провожаемые возбужденной толпой, благополучно добрались до своего штаба» («Ньюс кроникл», 27 апреля 1934 г.).

Из многих случаев, когда полицию заслуженно обвиняли в излишней жестокости по отношению к участникам антифашистских демонстраций, следует особо отметить два. 22 марта 1936 г., по случаю массового митинга Б. С. Ф. в Альберт-холле, в полумиле оттуда на Тэрло-сквере состоялся антифашистский митинг. Внезапно в толпу врезалась конная и пешая полиция, свирепо работая дубинками. Министр внутренних дел сэр Джон Саймон, несмотря на сильный нажим со стороны парламента и общественности, отказался провести официальное расследование этого инцидента. В конце концов, расследование провела комиссия Национального совета гражданских свобод. Комиссия, в которую входили профессор Бентуич, м-р Гаррисон Бэрроу, профессор Ф. М. Корнфорд, покойная мисс Элеонор Райтбоун (член парламента) и писатель Дж. Б. Пристли, установила, что «полиция напала на толпу без предупреждения; что она проявила ничем не оправданную жестокость и грубость; что собравшимся были нанесены серьезные увечья, и многие из этих увечий могли оказаться смертельными».

В июле 1937 г. Национальный совет гражданских свобод созвал в палате общин заседание для разбора показаний, представленных очевидцами полицейского вмешательства во время фашистского митинга на Стэпнигрин 14 июля. Согласно этим показаниям (целая папка их была передана министру внутренних дел Сэмюэлю Хору), полиция накидывалась с дубинками на всякого, кто позволял себе перебить оратора. Тех, кто спокойно задавал какой-нибудь вопрос, немедленно выпроваживали, а тех, кто выкрикивал антифашистские лозунги, избивали и выносили вон за руки и за ноги. Одного антифашиста — девятнадцатилетнего носильщика Леви, сражавшегося против Франко в Испании, — впоследствии привлекли к суду «за нападение на полицейского инспектора и на констебля». В свою защиту Леви сказал, что его били кулаками и ударяли головой о край тротуара и о железную решетку, после чего он пять дней пролежал в больнице. Судья, выносивший приговор, заявил: «Возможно, что после совершенного нападения арест ответчика был произведен не особенно мягко, но я не намерен обсуждать этот вопрос». Леви был приговорен к двум месяцам тюремного заключения.