Чтение онлайн

– Я… ничего… я ничего не знаю,- старик едва ворочал языком. Затравленный взгляд скакал с одного на другого.

Лица испанцев окаменели, и наступила тишина.

Желтая луна зависла над ними золотым кастельяно на нитке, и слышно было, как где-то на равнине затянула перекличку тоскливая волчья песня.

– Значит, ты ничего не знаешь?.. И о капитане Луисе тоже?
–  Фернандо отбросил саблю.

– Капитан Луис? Вы сказали, сеньор, капитан Луис де Аргуэлло? Нет! Первый раз слышу!

– Позвольте, дон, я пощупаю эту грушу,- усы старшего Гонсалеса хищно дрогнули.- Это моя работа.- Толстяк нервно засучил ногами и застонал. Увидев своего палача, он едва не задохнулся:

– О, да… Это не совсем правда, он мой будущий зять… жених моей дочки… Да к чему эти вопросы? Вы же и так всё знаете…

– Ну, гнида! Ты для него разбрасывал соль?!
–  жилет затрещал под руками Фернандо. Муньос вспомнил «заботливое» напутствие капитана: «Твое молчание - твоя жизнь», но тут же забыл о нем, парализованный яростью Гонсалеса.

– Не прикасайтесь ко мне, я… я… Клянусь всеми святыми, я не врал вам, я только обманывал…

– Что?!
–  прорычал Фернандо.- Да я вспорю сейчас твое брюхо и накормлю твоими же потрохами!

Антонио чувствовал, что теряет сознание. Всякое присутствие духа вылетело вон. «Господи! Я уж тысячу раз проклял себя, что подписался под предложением Луиса… Черт с этими реалами! Лучше б я жил, как жил».

Когда пальцы Фернандо коснулись его потной шеи, он пролепетал срывающимся голосом:

– Я скажу… я скажу всё, что знаю.

Присевший рядом Алонсо потер руки.

– Меня заставил капитан Луис. Это он, клянусь Небом, я не хотел, я сопротивлялся… Но он пригрозил, что вздернет меня и отдаст дочь на растерзание своим солдатам, если я откажусь.- Лицо трактирщика пылало красными кляксами. Лоб покрылся клейким потом и был изборожден морщинами страдания.

Что это походило на правду, майор не сомневался: капитан мог так сказать и мог сдержать свое слово. Початок кусал и облизывал пересохшие губы. Они были белы, как мел.

– Что вы задумали?..
–  глаза его стреляли вопросами.

Испанцы сурово молчали, лицо Антонио вдруг скомкалось, как лист бумаги, задергалось, стало бесформенным, серым и жалким. Дыхание будто остановилось. Мясистые губы поджались валиком, образовав тонкую кривую щелочку на трясущемся лице.

– Не убивайте, не убивайте,- скулил он и плакал. И плач сей становился все сильнее и громче, переходя в рыдания, похожие на жалобный вой старого пса.

– Позвольте, дон, я сверну ему голову. Он предал нас!
–  Алонсо сгорал от злости.

– Остыньте!
–  майор повелительно поднял перчатку. Ему вдруг стало жаль старика. Склонившись к нему, он взял его за дрожащее плечо:

– Поклянись, что ты сказал нам всё, что знаешь.

Перепуганный, но обрадованный наметившейся переменой, Початок утерся рукавом, тяжело поднялся и, откинув сиденье на козлах, достал из вместительного багажника металлическую сеть.

– Вот!
–  он торопливо опустил ее к ногам молчавших испанцев и рассказал всё о замысле капитана.

– Значит, мы должны быть по твоей милости мясом для этой твари!
–  Алонсо и Фернандо, казалось, стали еще выше.

Муньос, не раздумывая, шмыгнул под защиту Диего де Уэльвы.

– Вы что же, дон, опять хотите поверить и отпустить эту вонючую крысу?
–  желваки грецкими орехами перекатывались под кожей Мигеля.

– Поверить - да, но не отпустить,- майор повернулся к старику, голос его звучал по-иному, что насторожило возницу.- Я бы мог казнить тебя, но не сделаю этого. Будешь помогать нам - поможем и мы.

Муньос бухнулся на колени и попытался облобызать ботфорты своего спасителя, но Диего отошел прочь.

– Но помни, Антонио, доброта моя не безгранична. Люди мои будут держать тебя на мушке и, если узнают вновь о твоих кознях… сотрут в порошок. Ты рассчитывал выдоить из меня деньги, как из коровы, а затем отдать на съедение волкам. Но ты столь глуп, что я без труда смог прочитать эти мысли на твоей роже. Еще в таверне. А если вздумаешь делать ноги,- майор безошибочно угадывал мысли,- знай: свинца в тебе будет больше, чем на собаке блох.

Початок с трудом отодрал прилипший к нёбу язык. Он понял, что проиграл, и проиграл вчистую.

Лысоголовый гриф с раздробленным крылом обреченно тащился неизвестно куда по равнине, пересекая волчью тропу. Тереза перекрестилась: ей стало не по себе. Ковыляние раненой птицы мерещилось ей дурной приметой.

– О, Пресвятая Дева, не покинь меня,- девушка соскочила с уставшего жеребца, умело расстегнула подпруги, стащила седло с потником, наскоро протерла коня травой и, захомутав одну из его передних ног петлей узды, села передохнуть и подкрепиться.

Кругом тянулась ржавчина плешивой равнины с клинь-ями серо-зеленых лугов. Слева, футах в трехстах пятиде-сяти, угрюмой полосой лежала южная дорога, прямиком уходящая на запад. В густеющем сумраке умирающего дня тревога сжимала сердце Терезы, но она не рыдала и не роп-тала. Избранную судьбу она встречала молча, лицом к лицу.

Перво-наперво следовало разжечь костер - крохотный, неприметный; вскипятить воду и побаловать себя кофе.

Она выкопала ножом для костра ямку, скрывающую языки пламени. Валежника и хвороста было вдоволь, перекаленные солнцем ветки низкорослого кустарника валялись повсюду.

От одного вида огня - живого и теплого - на душе стало веселей, и какое-то время девушка лежала, задумчиво глядя на его древнюю пляску. Когда кофе поспел, Тереза дала ему чуть подостыть и затем маленькими глотками принялась потягивать душистый напиток. В седельных подсумках нашелся добрый припас мяса и жареных маисовых зерен, которые были с аппетитом съедены.

Несмотря на голод и одолевавшие беспокойные мысли, она еще разглядывала играющий искрами костер и притаившиеся густые тени. Ее слух остро откликался на непрерывные тихие вздохи ветра и массу других понятных и непонятных звуков альменды.

Закончив трапезу, Тереза еще раз оглянулась. Освещенная красным закатом ближайшая одинокая вершина отчетливо вырисовывалась на голубом небе. Место, где она остановилась, было мрачным и диким. Волнующиеся по-лосы в темной траве свидетельствовали о стайках мелких разбегавшихся зверьков.