Чтение онлайн

– Священников приглашать?

– И священников тоже, – он нажал пару клавиш компьютера. – Вот, пожалуйста, Русская Православная церковь Святой Троицы, настоятель – Всефолот Дутикофф. Могу позвонить, и он вашего отца обслужит.

– Спасибо, не надо.

– Как знаете, – мужчина громко высморкался в бумажную салфетку. – Извините, я только что после гриппа. Могу ли поинтересоваться, что произошло с вашим отцом?

Он внимательно слушал рассказ Сергея, изредка роняя:

– Да-да, понимаю, какой ужас.

Когда Сергей умолк, мужчина задумался. Снова покосился на закрытую дверь.

– Знаете, я могу оказать вам одну ценную услугу. Вот, рекомендую, – он вытащил из кармана и протянул визитную карточку какого-то адвоката.

Сергей взял карточку. В Америке он не раз слышал о судебных исках на врачей, о выигрышах в миллионы долларов. Газеты и журналы в Нью-Йорке, рекламы на автобусных остановках и в метро пестрят приглашениями типа: «Если вы стали жертвой врачебной ошибки, обращайтесь в адвокатскую контору Джонсона и Голдмана». Сергей и сам подумывал после выписки отца связаться с каким-нибудь адвокатом. Проконсультироваться. А тут – на ловца и зверь бежит.

– Джеффри – отличный парень, скажете ему, что вы от меня.

12

Редкие тучи быстро плыли по небу, ненадолго заслоняя мартовское солнце. Борис Степанович прикрыл глаза. Солнечный лучик согрел щеку. Немного «прогревшись», Борис Степанович облокотился на подоконник и стал смотреть в окно.

Отсюда открывался отличный вид: на противоположном берегу Гудзона громоздились манхэттенские небоскребы, буксир по реке толкал баржу, над волнами кружились чайки.

Борис Степанович осторожно пощупал живот. Хирург, снимая скобки, заверил, что со временем все придет в норму. Хирург – толковый мужик, свое дело знает. Взял щипчики, р-раз, р-раз – и металлические скобки выскочили одна за другой. Пожал на прощанье руку и сказал какую-то фразу, где прозвучало несколько знакомых слов: «рашен», «водка», «олл райт».

Завтра – домой. Мягкий диван, телевизор, газеты на столе, очки в футляре... Все это вдруг показалось таким далеким, таким родным...

От берега отчаливал прогулочный катер, вез туристов к Статуе Свободы, к Нашей Леди, – так ее называют в Нью-Йорке. Следом за катером увязалась стайка чаек. Птицы сопровождали катер, ловя на лету кусочки пиццы, печенье, чипсы, – все съедобное, что летело за борт.

Борис Степанович сузил глаза... Когда это было? Кажется, еще вчера. Днепр, лодка, ивы над берегом. Он сидел на веслах. А перед ним, плотно сдвинув коленки, сидела Люда. Держала в руках сорванную лилию. Борис Степанович греб, слушая ее рассказ о том, что из лилий изготавливают какое-то ценное лекарство, и высматривал между тем тихую заводь в ивняке. Иногда он поворачивал под волну, и тогда лодку подбрасывало. Люда ойкала, хватаясь руками за борта. Потом незаметно поправляла юбку, и на ее щеках проступал стыдливый румянец…

А потом было долгое ожидание ребенка. Бесконечные походы по врачам. То надежды, то отчаянье. Встречал жену с одним и тем же вопросом: «Ну что?» Она прижималась к его груди и слезно шептала: «Нет, опять нет…» Наконец, родился сын: четыре двести. Во, карапуз! Борис Степанович пропустил тогда с ребятами не одну граммульку, и не только портвейна «товарищеского». В роддоме ему вынесли теплый комочек, завернутый в пеленку. Он вглядывался в носик, в зажмуренные глазки. Не мог поверить, что это – его сын, его кровь. «Сынуля. Мужичок. Продолжатель рода Сухоцких. А-ах, ни положения, ни связей нет у твоего отца. Что же я смогу тебе дать, чтобы твоя жизнь была легче и счастливее моей?» Держал сына так крепко, с таким напряжением, будто стопудовую гирю. Подошедшая нянька опытной рукой забрала ребенка, обронив: «Папаша, вы же его задушите»...

Солнце выглянуло из-за тучи, световая волна поползла по небоскребам. Борис Степанович пригладил волосы.

…Всегда казалось – впереди еще целая жизнь, столько можно сделать! Но каждый день – одно и то же: завод, дом. Походы по магазинам. Ремонт квартиры. Нужно то, нужно это. Рутина. Двоюродный брат Гришка вышел из тюрьмы. Собрался в Америку. Звал с собой: «Поехали, Борька! Нас, видишь, коммуняки на американское зерно променяли. Ты по матери еврей, должны выпустить. Откроем в Нью-Йорке свою мастерскую или магазин». Борис Степанович тогда крепко задумался. Но тут вдруг – надо же! – влюбился.

Встретил ее в Доме кино (сосед по дому – Константин, часто давал Борису Степановичу контрамарки в Дом кино). Перед сеансом он однажды зашел в бар выпить рюмку коньяка. Она сидела за столиком напротив. Бориса Степановича поразили удивительно тонкие черты ее лица. Достала сигарету. Борис Степанович, привстав, поднес огонек зажигалки. Она бросила на него несколько удивленный взгляд: «Какие галантные манеры, однако. Вы тоже скучаете? Вас как зовут? Меня – Инга». Сказала так просто, будто были знакомы давно. И все полетело кувырком – отъезд в Америку, семья...

Инга занимала в Доме кино незначительную должность ответственного за брошюры. Недавно разведенная, она была моложе Бориса Степановича на двенадцать лет. Но ему казалось, что они ровесники. Вечера напролет они просиживали в баре Дома кино, где к ним иногда подсаживались какие-то секретари и клерки – все с очень большим гонором, и Борис Степанович чувствовал себя в их компании крайне неловко. Потом вдвоем ехали на такси к Инге. Она жила в коммуналке, в ее двери и в стену часто стучали – то соседка приглашала на кофе, то сосед клянчил денег на водку. Но когда они, наконец, оставались одни, Инга легко сбрасывала платье и прижималась к нему своим молодым телом. Он целовал ее молодые плечи, груди, и она шептала: «Боря, мне никто не нужен, никто кроме тебя...» Пару раз наведывался подшофе ее бывший муж (по иронии судьбы, оператор с киностудии), устраивал сцены, и Борису Степановичу приходилось выводить буяна на лестничную площадку и там обучать азам этикета.

Скрывать эту связь стало невозможно. Надоело врать, изворачиваться, тайком поглядывать на часы. В семье начались скандалы. Он помнит, как жалобно тогда смотрел на него Сергей. Сын вставал по утрам с распухшими от слез глазами. А жена гордо молчала. Но вид у нее был потерянный. Борис Степанович долго бродил по городу, сидел на скамейках, выкуривая одну сигарету за другой. Наконец принял решение. Остался с семьей. Ради Сергея. Чтобы сын не повторил его судьбу – не рос без отца...

На противоположном берегу зажигались огни. Река темнела, у причала раскачивались пришвартованные прогулочные катера.

«…Уходит, уходит жизнь. Всегда казалось, еще есть время, еще полон сил. И вдруг – останавливаешься, пораженный: неужели скоро семьдесят?! Уже по ночам приходят черные мысли – а что Там? Ад? Рай? Покой? А что, если Там ничего нет? А душа? Что будет с нею?..

Уже на «передний рубеж» выходит мое поколение. Безотцовщина. Выброшенные на обочину жизни, обманутые столько раз, мы превращаемся в ворчливых стариков. Мы – уходящие... Но как мучительно хочется жить! Просто радоваться солнцу, плеску волн, набухающим почкам весной…».