Чтение онлайн

— Клод, моя дорогая маленькая Клод! [75]

1 января 1515 года ровно в десять часов вечера король скончался.

В это самое время, несмотря на ужасную метель, придававшую этому и без того печальному событию еще больше трагизма, Турнельский замок покинули два всадника. Один из них направился и Роморантен, чтобы сообщить проживающей там Луизе Савойской, что сбылась ее золотая мечта — сын ее стал королем, другой всадник отправился в особняк Инлуа в Париже, где в этот поздний час Франциск пировал со своими друзьями.

Едва успев войти, гонец поклонился:

— Король умер! Да здравствует король!

Тогда все присутствующие молодые люди воскликнули радостно:

— Да здравствует король! Да здравствует король Франциск!

Кончилось царствование Людовика XII. Королева Мэри, по счастью, не ждала ребенка, хотя «Франциск хорошо понимал, что, пока оплакивали ее супруга, она была вполне способна зачать наследника, воспользовавшись в соседней комнате услугами какого-нибудь галантного стражника» [76] .

«Если попытаться вкратце подвести итоги царствования Людовика XII, то окажется, что все, что ему удалось завоевать в результате итальянских походов, было потеряно. Может показаться, что вся деятельность короля в конечном счете потерпела краж. Однако будет ли справедлив такой приговор? Потомки его в XVI столетии отнеслись к нему совсем: по-иному: на первое место они ставили экономический расцвет Франции, достигнутый в годы его правления, а главное, мир, наконец, прочно воцарившийся к стране, пережившей весьма бурный и неспокойный XV век. „Время правления этого короля, справедливого, экономного, когда речь шла о его собственных нуждах, и щедрого в других случаях, не случайно с ностальгической грустью вспоминали в последующие десятилетия в истерзанной внутренними войнами стране. Не удивительно, что современники, как и его придворный историограф Клод де Сейсазель, восхваляли его. Историки позднейших эпох, начиная с Мишле, заговорившего о „королевской тупости“ (royale stupediste), считали своим долгом подчеркивать известную ограниченность Людовика XII. Безусловно, очень часто противники его были гораздо менее щепетильны в выборе средств“ более изобретательны в достижении целей и изощренны. Все же вряд ли справедливо считать этого короля слабохарактерным, не слишком далеким, ограниченным и негибким… Во времена тяжелейших бедствий, в 1512–1514 гг., Людовик XII вывел страну из, казалось, безвыходного положения, когда его противники покушались даже на его трон. Франциску I наследство досталось уже в полном порядке» [77] .

Уже известный и даже полюбившийся нам Брантом (ибо к кому же обращаться за расспросами по поводу того времени, как не к нему) позволит сравнить трех французских венценосцев, и всех в интересующем нас аспекте. Вот что он говорит о Людовике XI, Карле VIII и Людовике XII, так тесно слитых и связанных теперь в нашем сознании на кратких и немногочисленных страницах нашей истории:

«Часто — и даже в самое последнее время — при дворах знатных французских сеньоров и королей любили перемывать косточки сих благороднейших особ [78] . И не встречал светских угодников, кои бы не нашли что сказать о них иногда лживого, а подчас и истинного. Но должно всячески порицать такой обычай: нельзя покушаться на доброе имя дам — особливо из высшего общества. Причем я имею в виду как тех, что не прочь поразвлечься, так и иных, кои к столь пагубному зелью питают отвращение и пригубливать его не намерены.

Как я уже сказал, при дворах последних наших королей процветали тайное злоречие и пасквили — что вовсе не согласно с простодушными обычаями предков, например, доброго нашего монарха Людовика XI, уважавшего простоту нравов и — как передавали — любившего трапезовать в обширных залах, пригласив к с своему столу множество достойных людей (как приближенных к нему, так и прочих), а самые ловкие, бойкие и неутомимые в любовных забавах с нашими прелестницами там были привечаемы особо. Он и сам не отказывался подавать в этом пример — желая все познать и поделиться своими откровениями с кем ни попадя.

А это, что ни говори, большое непотребство. О жене он был и весьма дурного и чрезвычайно высокого мнения, ценя ее за благоразумие и добродетель, — и благо ей, ибо, будучи от природы нрава подозрительного и угрюмого, он бы не смог сдержаться — и стал бы поносить ее, как и прочих. Когда же он умирал, то приказал сыну своему [79] любить и весьма почитать матушку, однако не давать ей брать верх над собой: „…Но не потому, что она недостаточно благоразумна и целомудренна, а из-за того, что в ней более бургундской, нежели французской крови“ [80] . И в силу этих же причин король никогда не любил ее, заботясь лишь о законном потомстве, а добившись оного, вовсе оставил о ней попечение. А держал ее затем в замке Амбуаз — как простую придворную даму, — уделив ей крайне скудное содержание, принуждая носить небогатые наряды, словно какую-нибудь фрейлину. Он оставил при ней очень небольшой двор — и велел проводить время в молитвах, а сам загулял и весело прожигал свои дни. Можете сами представить, как плохо при столь малом почтении к нежному полу — высказывался о нем сей государь; да и не он один: имена известных ему особ [81] кочевали при дворе из уст в уста — и не потому, что он порицал любовные ристалища либо хотел покарать самых рьяных и неистовых, но излюбленнейшим его удовольствием оставалось лить на них словесные помои [82] — а оттого бедняжки не всегда могли так свободно (как им было по нраву) взбрыкивать и пускаться в амурный галоп. В его правление непотребству не было положено предела — ибо сам король и его придворные весьма способствовали развращению нравов и тягались в этом друг с дружкой и бахвалились, смеясь — при людях или келейно… кто измыслит наискабрезнейшую историю о своих похождениях, постельных ухищрениях… и прочих безобразиях. Конечно, сильных мира оставляли в покое — о них судим лишь по видимости и по тому, как они держались прилюдно [83] ; думаю, что им было гораздо легче жить, нежели большинству тех, кому выпало обретаться при последнем нашем покойном короле [84] , который — как я помню — держал их в строгости, отчитывал и укрощал, а подчас пречувствительно наказывал. А о Людовике XI я слыхал именно то, о чем поведал».

Зато сын его Карл VIII, наследовавший после него престол, был иного нрава — ибо его поминают как самого строгого и добросердечного в словах монарха, какого когда-либо видывали, ни разу даже намеком не оскорбившего ни мужчину, ни женщину. Оставляю вам помечтать о том, какой свободой пользовались прелестницы его времени. Но и любил он их весьма ретиво и услужал им достаточно, если не слишком: к примеру, возвращаясь из неаполитанского похода, упоенный славой победителя, он задержался и Лионе — где возвеселил душу столькими удовольствиями и ухаживаниями за прекрасным полом, устроил столько великолепных турниров и поединков в честь дам его сердца, что позабыл о своих собственных, заброшенных в его королевстве, а между тем терял и власть свою над подданными, и города и замки (которые еще стояли за него и протягивали к нему руки, моля о помощи). Говорят, что тамошние красавицы послужили причиной его смерти, ибо он слишком предался им, будучи слабого сложения; и оттого наносился, впал в немощь, а за сим — и отбыл в мир иной.

Король Людовик XII был к дамам весьма почтителен, ибо, как я уже упоминал, позволял комедиантам, школярам и дворцовым прислужникам говорить обо всем [85] , кроме королевы, его супруги [86] , к и девиц двора, хотя сам он бывал и добрым сотрапезникам, и дамским угодником, любил прекрасный пол не менее прочих и таковым остался, но не бахвалился на сей счет, не злословил и не чванился — в противоположность предку своему, герцогу Людовику Орлеанскому…

«…Замечу, что король Франциск [87] , крайне неравнодушный к женскому полу (хотя, как считают многие, его избранницы были весьма переменчивы и непостоянны — о чем я уже говорил в ином месте), не желал, чтобы при дворе по сему поводу злословили, и требовал от всех уважения и знаков почтения к своим воз любленным…» [88] .

Да, молодой король Франциск I отличался весьма отменным, но изящным сладострастием. «…С приближенными (он) не кичился и не скупился, одаряя разными историями и выдумками, одну из коих — притом презабавную — пересказали и мне. В ней шла речь о молодой привлекательной особе, приехавшей ко двору, каковая — не блистая тонкостью ума — легко поддалась улещиваниям больших вельмож, а особо самого короля, который, пожелав однажды водрузить свой „стяг на крепком древке“ в ее „цитадели“, прямо сказал ей об этом; она же, прослышав от иных, что, когда что-то даешь королю или берешь у него, надо сперва поцеловать это — или же руку, которая этого коснется или пожмет, — не растерялась, а, смиреннейше поцеловав руку, взяла королевский „стяг“ и нижайше водрузила его в „крепость“, а затем хладнокровно вопросила, хочет ли он, чтобы она услужила ему как добропорядочная и целомудренная женщина или же — как распутница. Не надо сомневаться, что он захотел „распутницу“ — поскольку с нею приятнее, чем со скромницей, — и тотчас убедился, что она не теряла времени зря: и умела и „до“, и „после“, и все, что душе угодно; а затем отвесила ему глубочайший поклон и, всепокорнейше поблагодарив за оказанную честь — коей она недостойна, — стала тотчас (а также и потом) просить о каком-нибудь продвижении для ее супруга. Я слыхал имя этой дамы, каковая впоследствии не вела себя столь наивно, как ранее, — но ловко и хитро. Однако король не отказал себе в прихоти поведать сию историю; и слышала ее немало ушей.

Он всегда любопытствовал и выспрашивал каждого о его любовных делах — особливо о постельных баталиях, и даже о том, что нашептывали, о чем мелили дамы в самой горячке и как вели себя, и какие принимали позы, и что говорил:-, „до“, „во время“ и „потом“, — а прознав, смеялся от всей души; но тотчас запрещал передавать это иным — дабы не вышло позора — и советовал хранить тайну и честь возлюбленных.

А в наперсниках у него пребывал величайший муж церкви, весьма добросердечный и щедрый кардинал Лотарингский, я бы назвал его образцом великодушия, ибо подобного ему в те времена не водилось; порукой тому — его щедрость, милостивые дары и особенно пожертвования на бедность…

Рассказывали, что стоило явиться ко двору какой-нибудь пригожей девице или не появлявшейся ранее красивой даме — как он тотчас ее привечал и увещевал, говоря, что желает выпестовать ее своею рукой. А какой наездник! Впрочем, ведь ему приходилось иметь дело отнюдь не с дикими жеребцами. В кругу приближенных короля поговаривали, что не было особи — свежеприбывшей или надолго задержавшейся при дворе, каковую он бы не совратил или не подцепил на крючок ее жадности и своей щедрости (и мало кто вышел из такой переделки, сохранив чинность и добродетель). А сундуки прелестниц все полнились новыми платьями, юбками, золотом и серебром, шелками — словно у теперешних королей и вельможных дам. Я сам имел случай повидать двух или трех из тех, кто заработал передком подобные блага: ни отец, ни мать, ни супруг не могли бы доставить им ничего подобного в таком обилии» [89] .